Ю.Авербах О чем молчат фигуры. ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
ООО «Шахматы», Санкт-Петербург,
тел: +7-905-223-03-53

Вместо предисловия

Так уж получилось, что в шахматах мне приходилось высту­пать в самых различных ипостасях. Я увлекся ими в 1935 году во время проходившего тогда в Москве II международного турнира. На самом турнире мне побывать не удалось, но я был зрителем на сеансе Ласкера для московских школьников и видел, как чемпи­он моей школы Алик Прорвич победил экс-чемпиона мира.

В том же году мне посчастливилось прослушать лекцию мас­тера Николая Григорьева, и она произвела на меня неизгладимое впечатление. Когда Григорьев показывал свои пешечные этюды, тонкими артистичными пальцами передвигая фигуры на демонстрационной доске, я скорее почувствовал, чем понял, все богат­ство, всю глубину и красоту шахмат, увидел, как человеческая мысль одухотворяет маленькие деревянные фигурки, и они, словно заправские актеры, начинают разыгрывать чудесный спектакль, способный затронуть человеческую душу. Восприятие шахмат как искусства сблизило меня с этой игрой.

В 1940 году, уже кандидата в мастера и студента, меня при­гласили поработать демонстратором на XII чемпионате страны. Турнир проходил в Большом зале консерватории, там я впервые увидел шахматную элиту не из зрительного зала, а из-за кулис. В 1944 году я стал мастером и вошел в эту элиту. За свою долгую жизнь мне пришлось быть не только игроком, но и тренером, секундантом, спарринг-партнером ряда ведущих шахматистов, в том числе чемпионов мира. Я выполнял обязанности арбитра и главного арбитра самых ответственных соревнований — матчей на первенство мира, Олимпиад, различных международных встреч и турниров. Десятки лет входил в руководство нашей федерации и ФИДЕ и почти 40 лет проработал главным редактором журна­лов «Шахматы в СССР» (впоследствии «Шахматы в России») и «Шахматный бюллетень».

Нужно ли теперь говорить, что я знаю шахматную жизнь и шахматную элиту вдоль и поперек не только с внешней, пара­дной стороны, но и с внутренней, закулисной, во многом скры­той от любителей шахмат.

Ведь шахматы многолики. С одной стороны, это игра царей, ставшая поистине царицей игр, игра джентльменов, высокоин­теллектуальный благородный спорт. С другой — постоянный, иног­да исключительно острый конфликт личностей, даже целых по­колений, столкновение самолюбий и честолюбий, высочайший эгоцентризм. Вокруг шахматной доски нередко переплетается са­мое высокое и самое низкое.

Недавно, работая над сборником своих избранных партий, я пытался показать не только то, что происходило на шахматной доске, но и рассказать о том, что происходило за кулисами шах­матной сцены. Выяснилось, что этого самого «закулисья» оказа­лось так много, что мне ничего другого не оставалось, как посвя­тить ему еще одну книгу.

Текст эта книга перед вами.

Добавлю только, что почти полвека я занимаюсь историей шахмат. И, чтобы лучше понять события, очевидцем которых мне пришлось быть начиная со второй половины 30-х годов, читателю будет полезно познакомиться с тем, что происходило в шахматной жизни страны раньше.

  

Перед Первой мировой

В XIX веке Россия заметно отставала по уровню развития шах­мат от таких стран, как Англия, Франция и особенно Германия.

А как обстояли дела в начале XX века?

Именно тогда, в 1903 году, в печати разгорелась дискуссия между двумя издателями П. Бобровым и Д. Саргиным. Оспари­вая утверждение Боброва о распространении шахмат в нашей стране, Саргин писал, что из двухсотмиллионного населения России не нашлось 400-500 подписчиков на шахматный жур­нал. Далее он развивал свою мысль: «Шашки, те, действитель­но, у нас распространены; много есть велосипедистов и футбо­листов, и лыжников, но партнера в шахматы, особенно в провинции, не часто встретишь. А больше всего до последнего времени распространение имел у нас алкоголизм, как известно, враг всякого спорта, будет ли этот последний чисто умствен­ный, как шахматы и шашки, или чисто физический, как вело­сипед, борьба и т. д.»

Признавая горькую правду слов об алкоголизме, тем не менее с доводами Саргина согласиться нельзя. Как раз в конце 1903 года начало свою деятельность Петербургское шахматное собрание. Хотя в его уставе было записано, что учащиеся туда не допускаются, но руководство собрания смотрело на это сквозь пальцы и стави­ло своей главной задачей поиск способных молодых дарований. Поэтому неудивительно, что из стен собрания вышли такие шах­матисты как будущие чемпионы страны Г. Левенфиш и П. Рома­новский. Шахматным премудростям учился там и отец будущего седьмого чемпиона мира В. Смыслова.

В 1909 году, после смерти М. И. Чигорина, в Петербурге удалось провести крупный турнир, посвященный его памяти. День­ги на него собирали всем миром. Как теперь принято говорить, спонсорами явились сам император Николай II, а также ряд чле­нов императорской фамилии, промышленник князь Е. Демидов Сан-Донато, сахарозаводчик М. Терещенко, табачный фабрикант М. Бостанжогло. Основательную поддержку оказал финансовый клуб, под вывеской которого в Петербурге процветал игорный дом. Однако о возраставшем интересе к шахматам ярче говорят значительно более скромные спонсоры, такие, например, как ски­нувшиеся по гривеннику 18 юнкеров артиллерийского училища, чьи имена остались неизвестными.

Своими связями заметно способствовал организации турнира член Государственного Совета Российской империи П. А. Сабу­ров. Он, в частности, пробивал разрешение на приезд русских и иностранных мастеров, евреев по национальности, не имевших права жить в столице.

Соревнование это буквально всколыхнуло интерес к шахма­там в стране, тем более, что победу в нем праздновал вместе с чемпионом мира Эм. Ласкером Акиба Рубинштейн из Лодзи, за два года до этого выигравший первенство России.

А в проведенном параллельно с международным состязанием Всероссийском турнире любителей победу одержал молодой мос­квич Александр Алехин. За этот успех ему было присвоено зва­ние маэстро. С тех пор в подобных всероссийских соревнованиях стало возможным получать это высокое звание.

В 1913 году Петербургское шахматное собрание отметило свое десятилетие. Этому событию был посвящен Всероссийский съезд шахматистов. В его программу вошли: чемпионат высших учеб­ных заведений Петербурга, Всероссийский турнир любителей, Всероссийский турнир мастеров и, уже в 1914 году,— крупный международный турнир.

В студенческом чемпионате первое место разделили П. Рома­новский и С. Фрейман. В турнире любителей победил А. Эвен- сон. В турнире мастеров первое место разделили А. Алехин и А. Нимцович. Дополнительный матч между ними завершился вни­чью, и оба молодых мастера были допущены в международный турнир, который с полным правом может быть назван сильней­шим международным соревнованием начала XX века. В него при­глашались лишь мастера, ранее уже бравшие первые призы на международных состязаниях. Поэтому он был назван гроссмей­стерским турниром. Соревнование состояло из двух этапов — предварительного и финала.

На предварительном этапе победил X. Р. Капабланка, опере­дивший на полтора очка разделивших второе и третье места Эм. Ласкера и 3. Тарраша, на четвертом-пятом местах оказались А. Алехин и Ф. Маршалл. Эта пятерка и составила финал. Его участникам предстояло сыграть друг с другом по две партии.

В свободный день между этапами турнира Петербургское шах­матное собрание чествовало своих гостей банкетом. На нем Е. Фаберже (совладелец известной ювелирной фирмы) преподнес каждому из участников соревнования позолоченный эмалирован­ный кубок в русском стиле, как он объявил: «На память и из уважения к талантам присутствующих маэстро».

В финале успех сопутствовал чемпиону мира. В решающей встрече он победил Капабланку и опередил его на пол-очка. На третьем месте оказался А. Алехин, выдвинувшийся в число сильнейших шахматистов мира.

В середине соревнования произошло событие, о котором в свое время мечтал еще М. И. Чигорин: состоялось учредитель­ное собрание Всероссийского шахматного союза (зарегистриро­ван он был под названием Всероссийского шахматного обще­ства: слово «союз» не понравилось Министерству внутренних дел, и его пришлось заменить). На собрании были представлены 65 единичных членов и 800 групповых, от 22 местных отделе­ний, в том числе даже сибирских. Прибалтика ограничилась одним человеком — А. Нимцовичем: Балтийское и Финляндс­кое шахматные общества отказались примкнуть к созданной орга­низации.

Среди гостей съезда был председатель Германского шахмат­ного союза профессор Р. Гебгардт. Он заявил, что жаждет заклю­чить с РШС самую тесную дружбу.

Поэтому не случайно, что вскоре в Маннгейм на турниры, посвященные тридцатилетию Германского шахматного союза, от­правились свыше двадцати пяти представителей России. Однако этим соревнованиям не суждено было закончиться: началась ми­ровая война.

Раздать призы решили согласно турнирному положению уча­стников, правда, сократив суммы призовых, поскольку оказалось сыграно меньше партий, чем предполагалось. Примечательно, что во всех трех турнирах победителями стали российские шахматис­ты. В турнире мастеров — А. Алехин, турнире «А» — А. Рабино­вич (Вильно), в турнире «Б» — Н. Руднев (Харьков).

Отзвуком Петербургского турнира явился фильм «Шахматы жизни» с участием Веры Холодной. Это был первый русский фильм, связанный с королевской игрой.

Оценивая в целом положение с шахматами в нашей стране перед Первой мировой войной, нельзя не отметить, что по числу мастеров Россия уже тогда превосходила все страны, хотя, может быть, и уступала некоторым из них по массовости.

 

 В годы войн и революций

Война застала большую группу российских шахматистов в Маннгейме, в том числе четырех участников турнира мастеров — Александра Алехина, Д. Яновского, Е. Боголюбова и А. Флямберга. Все они решили немедленно уехать в Швейцарию, но прежде чем сумели привести в исполнение свой замысел, были арестова­ны. А когда их вскоре выпустили, то все пути в нейтральные государства были отрезаны.

По совету испанского консула в Маннгейме они отправились в Баден-Баден, где были сосредоточены все русские подданные, задержанные в герцогстве Баден. Однако по дороге их снова аре­стовали и отправили в тюрьму, где шахматистам пришлось про­вести 10 дней. Поскольку в подавляющем большинстве они были людьми молодыми, немецкие власти решили их интернировать, чтобы, вернувшись на Родину, они не приняли участие в войне против Германии. Однако некоторым, как, например, Алехину, Ф. Богатырчуку и Н. Рудневу, удалось выбраться из немецкого плена. А семь человек, потом переведенные в Триберг, вынужде­ны были остаться там на несколько лет. Среди них оказались будущий гроссмейстер Боголюбов, будущие мастера А. Селезнев, П. Романовский, А. Рабинович, а также секретарь Всероссийско­го шахматного союза С. Вайнштейн.

В октябрьском номере «Шахматного вестника» за 1914 год появилось обращение ко всем русским шахматистам о сборе по­жертвований в пользу тех, кто оказался в немецком плену. С началом войны шахматная жизнь в Петербурге, переименован­ном вскоре в Петроград, совершенно замерла: помещение Шах­матного собрания было отдано под лазарет. Московский шахмат­ный кружок также лишился своего помещения: в нем разместились различные организации, занимающиеся помощью раненым. Од­нако через два месяца кружок снова начал действовать в другом месте. Там состоялся сеанс одновременной игры вернувшегося из Германии Алехина, весь сбор с которого пошел в пользу пленных русских шахматистов. Затем он повторил подобный сеанс в Пет­рограде. Его примеру последовали О. Бернштейн, Е. Зноско-Боровский, Г. Левенфиш.

В журнале «Шахматный вестник», с 1913 года издаваемым Алексеем Алехиным, братом Александра, стали регулярно печа­тать сообщения об убитых и раненых шахматистах. Журнал уста­новил через Швейцарию регулярную связь с трибергскими плен­никами, которые провели несколько турниров: большинство их выиграл Боголюбов. Для одного турнира, названного «английс­ким», деньги на призы были присланы через Красный Крест Британским шахматным союзом. Из Триберга пришло сообще­ние, что из 876 членов Германского шахматного союза, призван­ных на войну, 57 убито, 77 ранено, среди них сын Тарраша Фриц.

В 1916 году стало ясно, что война затягивается, и антигерман­ские настроения выплескиваются на страницы шахматного жур­нала. Так Д. Саргин выступил с критикой работ Ван дер Линде и предложил переименовать шахматного короля в царя.

В качестве курьеза публикуется статья д-ра Тарраша из одно­го шахматного отдела немецкой газеты под названием «Краткая критика наиболее употребительных шахматных дебютов». Как сказано в предисловии к статье, «патриотическое одушевление, охватившее воюющие страны, порой принимает уродливые фор­мы, переходя в шовинистический экстаз». Приведем краткое из­ложение этой статьи почтенного доктора, которую иначе как юмо­ристической назвать нельзя.

«Французская партия была прежде очень популярна, но от нее давно отказались».

«Также и Русскую партию нельзя рекомендовать».

«Надлежит совершенно отвергнуть Английскую партию».

«Итальянская партия долгие годы считалась корректной, в новейшее время однако, достоинство ее подвергается большому сомнению».

«Такова же и Сицилианская партия».

«Следует очень рекомендовать Венскую партию».

«Также ничего нельзя возразить против и Венгерской партии».

«Совершенно корректна и Скандинавская партия».

«Лучшим началом всегда и по праву считалась Немецкая партия, названная так Корделем. Она обеспечивает самую силь­ную и самую продолжительную атаку, защита против которой чрезвычайно трудна, а по мнению некоторых теоретиков даже и вообще невозможна».

«Совершенно неотразимую атаку дает Прусская партия. Она всегда имела самую лучшую славу, блестяще оправдала себя на всех турнирах (с одним единственным исключением) и влечет для противника при наиболее употребительном продолжении, по большей части, немедленный разгром». Заметим, что «немецкой» партией Тарраш называет испанскую, а «прусской» — защиту двух коней.

Из «Шахматного вестника» мы также узнаем, что в конце апреля Алехин гастролировал в Одессе, в мае — в Киеве, а затем добровольцем отправился на фронт в качестве уполномоченного одного из санитарных отрядов, а точнее начальником «летучки» Красного Креста.

«На позициях А. А. Алехин,— как сообщает журнал, — само­отверженно оказывал помощь раненым, часто под неприятельс­ким артиллерийским и пулеметным обстрелом и награжден за это двумя Георгиевскими медалями. Однажды он вынес с поля битвы раненого офицера, за что представлен к ордену Станисла­ва с мечами. Оказывая раненым помощь в наиболее опасных местах, А. А. Алехин был дважды контужен, причем второй раз настолько серьезно, что ему пришлось пролежать в госпитале г. Тарнополя несколько недель. В этом госпитале, уже поправ­ляясь, он испытал сильное желание поиграть в шахматы. И ад­министрация госпиталя устроила ему сеанс, едва ли не един­ственный в истории шахматной игры. В госпиталь были приглашены тарнопольские шахматисты, и против пятерых из них наш маэстро играл наизусть (т.е. вслепую). Все партии были им выиграны в этом необыкновенном сеансе».

Журнал «Шахматный вестник» поступал к читателям почти до конца 1916 года, но в конце концов прекратил свое существо­вание. А «Британский шахматный журнал» выходил все военные годы, и в нем был опубликован чрезвычайно интересный доку­мент:

«Секретный циркуляр Адмиралтейства и военного ведомства от 4.04.1916 года, присланный в редакцию журнала. Из сообще­ний, полученных от военного ведомства, следует запретить пуб­ликацию прессе шахматных задач во время войны. В настоящее время и для того, чтобы вызвать как меньше неудобств для ре­дакторов газет и журналов, просят не публиковать шахматные задачи, если только нет уверенности, что посылают их люди анг­лийской национальности и совершенно лояльные».

Дело в том, что в то время в Англии было немало немецких шпионов, и военные власти опасались, что задачи могут служить своеобразным шифром, содержащим важную для противника ин­формацию. Стоит обратить внимание и на то, что в «Британском шахматном журнале» было опубликовано большинство партий, игранных русскими пленниками в Триберге. Видимо, эта связь осуществлялась либо через нейтральные страны, либо через Крас­ный Крест.

В конце августа 1916 года возвратился из германского плена председатель Петроградского шахматного собрания и товарищ (то есть заместитель) председателя правления Всероссийского шах­матного союза Б. Е. Малютин. Его освобождение явилось ре­зультатом долгих переговоров, в конце концов его обменяли на важного чиновника, взятого в плен во время вторжения русских войск в Восточную Пруссию.

С приездом Малютина возобновил свою деятельность Все­российский шахматный союз, и впервые после начала войны со­бралось его правление. На 1917 год были запланированы несколько мероприятий — ряд турниров по переписке, а также конкурс составления задач.

Однако все эти планы оказались нарушены грозными рево­люционными событиями начала следующего года. Экономичес­кое положение в стране ухудшается, обостряется политическая ситуация, функции власти заметно ослабевают, и ставший непо­пулярным Николай II отрекается от престола.

Немногие тогда скорбели о кончине монархии, большинство ждало социальных перемен и свободы. Нам неизвестно, что об этих событиях думал сам Александр Алехин, но его отец А. И. Алехин, предводитель Воронежского дворянства, с востор­гом поддержал произошедшее, произнеся пламенную речь на гу­бернском земском собрании. В частности, он сказал следующие слова:

«Совершилось великое дело, пала старая власть, и на ее месте временно возникла новая, которая в свою очередь в непродолжи­тельном будущем должна будет уступить место постоянной, органи­зованной уже согласно свободно выраженной воле самого народа. Открылась новая глава в истории свободной России».

Однако, как известно, и Временное правительство не смогло стабилизировать положение. Уставший от 4 лет изнурительной войны народ хотел мира, армия стала разлагаться, и создавшейся ситуацией воспользовались большевики во главе с Лениным. 25 октября (7 ноября) свершилась Октябрьская революция, в которой самое непосредственное участие принимал будущий шах­матный мастер А. Ильин-Женевский.

В Петрограде в помещении Шахматного собрания на некото­рое время расположился отряд красногвардейцев, вследствие чего не только шахматные комплекты оказались перемешаны, но ис­чезли все... шахматные кони. Впрочем, ценнейшую библиотеку собрания удалось спасти, ее перевез к себе домой Ю. Сосницкий, библиотекарь, а затем вице-председатель собрания. Однако в фев­рале 1919 года он стал жертвой свирепствовавшей тогда по Рос­сии эпидемии сыпного тифа, и библиотека перешла в руки вер­нувшегося из немецкого плена С. Вайнштейна.

На протяжении 1918 года петроградские шахматисты собира­лись на квартире председателя собрания П. П. Сабурова, но вско­ре он уехал за границу, и Петроградское шахматное собрание фактически перестало существовать.

В 1919 году из Киева пришла печальная весть — расстрелян деникинцами А. Эвенсон (подробнее об Александре Эвенсоне) , многообещающий молодой мастер. Он был призван большевиками на службу в качестве следователя военно-революционного трибунала.

Осенью 1918 года Алехин предпринял крайне опасную по тем временам поездку через Киев в Одессу. Тогда много людей по­кидали Москву и Петроград, пробираясь на юг. Среди них были шахматный мастер О. Бернштейн с семьей, будущий писатель В. Набоков с отцом-сенатором и другие. Все они стремились по­кинуть Родину, чтобы избежать не только голода и холода, но и репрессий, так называемого «красного террора».

Официальной причиной поездки Алехина считается желание принять участие в намечавшемся в Одессе шахматном турнире.

Турнир этот так и не состоялся, и Алехин был вынужден играть легкие партии на ставку в одном из местных кафе, чтобы иметь хоть какие-то средства для существования. Наверное, уже тогда Алехин думал о том, чтобы покинуть Россию, но для этого нужны были немалые средства, которых у него не было. Не хва­тало и денег, чтобы вернуться в Москву.

А жизнь в Одессе была несладкой. Сначала ее оккупировали австро-германские войска, в конце 1918 года им на смену при­шли англо-французские части. В то время в Одессе скопилось немало приезжих (в их числе был писатель И. Бунин), искавших возможность эмигрировать.

В начале апреля 1919 года обстановка в Одессе снова изме­нилась — в город вошла Красная армия. Началась волна арестов представителей дворянства и буржуазии. В местной газете стали ежедневно публиковаться списки расстрелянных. Неожиданно был арестован и Алехин. Что явилось причиной ареста, неизве­стно, но он был потомственным дворянином, титулярным со­ветником, сыном члена Государственной думы и дочери фабри­канта. Всего этого вполне достаточно, чтобы считать его врагом советской власти.

Существует несколько версий о том, что произошло далее. Приведу наиболее вероятную: одесский шахматист Я. Вильнер, работавший тогда в ЧК, узнав об аресте Алехина, немедленно телеграфировал об этом в Киев, и оттуда за подписью председа­теля Всеукраинского ревкома Ваковского пришла телеграмма с требованием его освободить. Более того, сразу же после осво­бождения Алехин был принят на службу в жилотдел Одесского губисполкома. К концу июля Алехин, видимо, заработал доста­точно денег, чтобы вернуться в Москву. Несмотря на житейские трудности, московские шахматисты встречались тогда на част­ной квартире Г. Бермана. Вернувшись, Алехин бывал там почти ежедневно. Там же, после четырехлетнего перерыва, прошел чем­пионат Москвы 1919—1920-го годов, а также ряд других турни­ров. Сказать, что условия игры были исключительно тяжелы­ми,— значит не сказать ничего. Часто гасло электричество, квартира из-за отсутствия дров не отапливалась. Играли в паль­то и валенках, но и это не спасало от холода. Как вспоминал переехавший вместе с правительством из Петрограда в Москву А. Ильин-Женевский, «мерзли носы, руки и в особенности ноги. Думая над ходом, приходилось одновременно ногами под сто­лом вытанцовывать польку-мазурку, чтобы вовсе не окоченеть. Но любовь к шахматам была так велика, что никто не роптал, и все спокойно и с большим удовольствием просиживали целые вечера над шахматными партиями». В чемпионате Москвы пер­вое место занял Алехин, выигравший все партии. Как гроссмей­стер, он играл вне конкурса, а чемпионом стал занявший второе место Н. Греков.

 

Первые шаги

В начале 1920 года Александр Ильин-Женевский, известный шахматист еще со времен его дореволюционной эмиграции в Швейцарии, начал работать в Главном управлении всевобуча (то есть всеобщего военного обучения) и вскоре был назначен ко­миссаром. Участвуя вместе со специалистами по физической куль­туре в разработке программ по допризывной подготовке, он пред­ложил включить в них изучение шахмат. Как он сам рассказывал, на эту мысль его навело то, что, говоря о спорте, эти специалис­ты утверждали, что он вырабатывает в человеке качества, чрезвы­чайно важные для бойца. А ведь шахматы, даже больше, чем иные виды спорта, вырабатывают в человеке смелость, находчи­вость, хладнокровие, волю и, чего нет в спорте, развивают в нем стратегические способности. Это предложение было принято и утверждено главным начальником всевобуча Николаем Подвойс­ким. По всем территориальным округам было разослано распоря­жение о культивировании шахмат и о содействии в организации шахматных кружков. Одновременно в издаваемом Главным уп­равлением всевобуча журнале «К новой армии» Ильин-Женевский открыл первый при советской власти шахматный отдел.

Начальником всевобуча Московского военного округа был в то время Василий Руссо, известный шашист и любитель шахмат. Его не надо было агитировать. На одной из конференций всево­буча он сам выступил в поддержку шахмат и шашек, и конфе­ренция приняла постановление, одобряющее новое начинание. И первое, что было сделано, — в Москве появился Центральный шахматный клуб. Здесь наряду с серьезными шахматными состя­заниями стали проводиться и молниеносные турниры. Шахмат­ная жизнь в Москве заметно оживилась. Вскоре во всевобуче стали поговаривать об организации Всероссийской спортивной олимпиады, а Ильин-Женевский предложил включить туда и шахматы. В качестве аргумента он сообщил, что в Стокгольме, на Олимпийских играх 1912 года, проходили шахматные соревнова­ния. Предложение понравилось, и Ильин-Женевский немедлен­но создал организационный комитет, в который вошли кроме него Н. Григорьев, Н. Греков и будущий чемпион мира А. Але­хин. Несмотря на то, что спортивная олимпиада так и не состоя­лась, шахматные состязания, получившие название Всероссий­ской шахматной олимпиады, этой группе энтузиастов осуществить удалось. Впервые в истории шахмат организация шахматных со­стязаний проводилась военными органами. Главной задачей было разыскать и собрать в Москве всех сильнейших шахматистов Рос­сии. Для этого, если можно так сказать, провели своего рода их мобилизацию. Вот образец телеграммы, разосланной во все тер­риториальные округа всевобуча:

«Первого октября Москве состоится шахматный турнир. При­казываю широко оповестить округ настоящем турнире. Помеще­ние и продовольствие Москве обеспечено. Не позднее 15 сентяб­ря представить Москву Главупрвсевобуч сведения желающих участвовать турнире: имя, фамилия, адрес службы, занимаемая должность, степень незаменимости, год рождения, начало заня­тий шахматами, название шахматного общества, каких состязаниях участвовал, занятое место, нуждается ли Москве помеще­нии. О допущенных участию турнире будет сообщено телеграфно. 17 августа 1920 года. № 648/1516.

Замначглавупрвсевобуча Закс».

Одновременно с подобными телеграммами был послан спи­сок сильнейших российских шахматистов, персонально пригла­шаемых в чемпионат. Можно себе представить удивление началь­ников территориальных округов, получивших подобные приказы. Однако приказ есть приказ, и в округах начали активно разыс­кивать шахматистов. Так в Минске обнаружили мастера А. Раби­новича, а в городке Черикове Гомельской губернии — сильного московского шахматиста Дмитрия Павлова. Найдя того или ино­го шахматиста, местные военные власти немедленно рапортовали в Москву, одновременно сообщая дату его отправки. Всего уда­лось собрать 16 участников (в том числе 5 мастеров) в главный турнир и 27 — в побочный.

Жили все участники в казармах, где и зачислялись на весьма скудное довольствие. Проблема с питанием явилась постоянной головной болью организаторов; в то время Москва жила впрого­лодь и в придачу к красноармейским обедам необходимо было доставать еще какое-нибудь продовольствие. Ильин-Женевский и Григорьев, одновременно принимавшие участие в главном тур­нире, просто разрывались на части, в то время как Алехин с началом игры устранился от каких бы то ни было организацион­ных дел.

В середине соревнования группа участников предъявила Ильину-Женевскому, как главному организатору, своего род ульти­матум:

Заявление

Участников Всероссийской шахматной олимпиады.

Ввиду значительного ухудшения продовольственного положения мы считаем необходимым заявить, что при создавшихся условиях мы не в состоянии продолжать турнир и вынуждены его прекра­тить с воскресенья 17 октября в случае неудовлетворения следую­щих требований:

  1. Выдача аванса в размере 15 000 р. на человека.
  2. Немедленная выдача оставшегося сыра на руки участникам.
  3. Увеличение хлебного пайка или компенсирование хлеба другим способом.
  4. Немедленная выдача папирос.

И подписи: П. Романовский, А. Куббель, И. Рабинович, И. Голу­бев, Я. Данюшевский, А. Мунд, Г. Левенфиш.

Здесь необходимы небольшие комментарии. Так 15 тысяч были на самом деле небольшой суммой: рубль в то время был сильно девальвирован. Что же касается сыра, который тогда являлся на­стоящим лакомством, то организаторам удалось раздобыть не­сколько кругов, но, видимо, его выдавали не весь сразу. Судя по тому, что турнир благополучно окончился, претензии участников были удовлетворены.

Победителем турнира, а значит, и первым чемпионом Совет­ской России стал Алехин. Занявший второе место Петр Рома­новский был удостоен звания мастера. На третьем месте оказал­ся Григорий Левенфиш. Написанный от руки аттестат, это удостоверяющий, можно увидеть сейчас в Москве, в Музее шахмат России.

Для самого Ильина-Женевского соревнование кончилось не слишком хорошо, хотя он был в числе немногих, кто сделал ни­чью с победителем. На финише волнения и хлопоты, связанные с турниром, подорвали его силы, он заболел и последние две партии провел лежа в постели. В итоге — дележ 9—10-го мест.

Несколько слов о ближайших поворотах в судьбе первого чемпиона Советской России. С марта 1920 года Александр Алек­сандрович начал работать переводчиком в Коминтерне, а с авгус­та того же года стал кандидатом в члены партии. В декабре он сопровождал делегатов конгресса Коминтерна в их поездке на Урал. Именно тогда он, вероятно, сошелся со швейцарской социал-демократкой Анной Лизой Рюгг, развелся со своей первой женой и в марте 1921 года зарегистрировал второй брак. И уже в начале мая вместе с новой женой выехал за рубеж. Вряд ли зам-наркома иностранных дел Карахан, давая разрешение на выезд, предполагал, что он отпускает будущего чемпиона мира. А сам Алехин, прибыв в Берлин, немедленно выпустил небольшую бро­шюру «Шахматная жизнь в Советской России», которая закан­чивалась следующими словами: «Кажется невероятным, что на таком несолидном фундаменте (под этим Алехин подразумевает личное влияние кого-нибудь из представителей власти — люби­теля шахмат.— Ю. А.) можно построить что-нибудь значитель­ное. Ныне русским шахматистам приходится уповать лишь на случайные шансы и использовать их, разумеется, как можно про­дуктивнее, пока не случится наконец то событие, которого рус­ская шахматная общественность ожидает с той же горячей надеж­дой, что и вся честно мыслящая Россия». Брошюра Алехина была выпущена на немецком языке, небольшим тиражом и, видимо, долгое время была у нас неизвестна властям предержащим. Меж­ду тем слова Алехина ясно показывают его отношение к советс­кой власти. Более того, на обложке брошюры он назвал себя не Алехин, а фон Алехин, как бы подчеркивая свое отнюдь не про­летарское происхождение.

 

Объединительный съезд

В то время как в Москве, с 1918 года ставшей столицей Со­ветской России, шахматы начали возрождаться при помощи Все­вобуча — государственной организации, в бывшей столице — Петрограде, восторжествовала частная инициатива и произошло восстановление институтов довоенного периода — сначала Шах­матного собрания, а позднее, в 1923 году, — Всероссийского шах­матного союза.

В этом большую роль сыграл возвратившийся из плена С. Вайнштейн. Он явился одним из инициаторов издания «Лист­ка шахматного кружка Петрогубкоммуны», в 1922 году преобра­зованного в журнал «Шахматный листок». В 1923 году ему уда­лось провести второй Всероссийский турнир (чемпионом стал П. Романовский) и организационный съезд ВШС, на котором он был избран его председателем.

Важно отметить, что в стране наступил так называемый НЭП. Была разрешена частная коммерческая деятельность, в магазинах появились товары, произошло укрепление рубля — короче гово­ря, экономика страны начала заметно улучшаться. Улучшение жизни привело к повышению интереса к шахматам. Не только в Москве и Ленинграде, но и в провинции стали стихийно возни­кать шахматные кружки. Причем эти кружки часто создавались при профсоюзных и даже государственных клубах.

Одним из несомненных достижений РШС явилась организа­ция гастролей экс-чемпиона мира Эм. Ласкера, первого иност­ранного гроссмейстера, посетившего Советскую Россию. Его вы­ступления в Москве и Ленинграде (после смерти Ленина город на Неве был переименован в Ленинград) прошли с большим успе­хом. Стоит отметить, что в Москве в одном из сеансов Ласкеру противостояли ответственные партийные работники во главе с редактором газеты «Правда» Ю. Стекловым.

Можно сказать, что в те годы были опробованы два пути развития шахмат. Один основанный на частной инициативе, член­ских взносах и пожертвованиях, второй построенный на связи с профсоюзными и государственными организациями, следовательно, на помощи государства. По первому пути пошел Ленинград, по второму — Москва, где шахматная секция была создана при МГСПС (Московском государственном совете профессиональных союзов), причем столичный шахматный актив демонстративно вышел из ВШС. Назревал серьезный конфликт.

Шахматисты огромной страны, вобравшей в себя ряд респуб­лик и с 1922 года получившей название СССР, с тревогой на­блюдали за дальнейшим развитием событий. Показательна резо­люция, принятая, например, съездом украинских шахматистов: «Съезд констатирует, что взаимоотношения между Москвой и Ленинградом носят ненормальный характер и тормозят развитие шахмат в СССР. Не считая возможным входить в оценку этих взаимоотношений по существу, съезд считает настоятельно необ­ходимым скорейшее выяснение и урегулирование их».

К счастью для советских шахмат, противоборствующие сторо­ны нашли способ урегулировать все противоречия и объединиться. Я подробно рассказываю всю эту историю, потому что в 1992 го­ду, после распада СССР, у нас возникла подобная ситуация. Одна­ко она привела к расколу и нанесла большой вред и нашим и мировым шахматам. Следы этого раскола мы ощущаем до сих пор.

Однако вернемся в 1924 год. Конечно, в объединении важным фактором стало то, что в том же году был создан Высший совет физической культуры (ВСФК), в который наряду с другими вида­ми спорта вошли и шахматы. Это означало, что они получили государственную поддержку. И тогда становится понятен восторжен­ный пафос передовой статьи, опубликованной в «Шахматном листке» накануне объединительного съезда. Приведем две выдержки из нее: «Мы находимся сейчас накануне величайшего шахматного со­бытия, которое когда-либо знала не только Советская республи­ка, но и вообще Россия, а с нею и весь мир. Третий Всесоюзный шахматный съезд, открывающийся 20 августа в Москве, должен положить прочное начало новой эры в развитии шахматного ис­кусства, не только русского, но и международного».

«На этом съезде в семью пролетарской культуры будет окон­чательно принята в равноправные члены ее прекрасная творчес­кая шахматная мысль. Велико значение 3-го Всесоюзного шах­матного съезда! Дата 20 августа должна огненными буквами запечатлеться в истории русского шахматного искусства!»

Съезд проходил в торжественной обстановке, подчеркиваю­щей его важность. Был избран почетный президиум, который возглавил Н. Крыленко. В него вошли из первых лиц рабоче- крестьянского государства Н. Рыков и Л. Троцкий. Сталин тогда в эту категорию не попадал.

  1. Григорьев огласил письмо находившегося в отпуске Н. Крыленко, занимавшего пост заместителя наркома юстиции. В этом письме тот высказал свои идеи о том, как должны будут развиваться шахматы в нашей стране: «Никто не отрицает значе­ния шахмат, и мы должны их использовать как мощное орудие интеллектуальной культуры. Мы только против того, чтобы ув­лечение ими переходило в культ, ибо если за пределами 64 полей не видеть ничего, то сами клетки превращаются в решетки».

«...Наш лозунг: иди с шахматами в самую гущу жизни, но не уходи с ними от жизни. И когда в каждой избе, каждой читальне шахматы будут пользоваться почетом наравне с газетами, когда на международный турнир поедет представитель рабоче-кресть­янской страны — рабочий от станка, — наша цель будет достиг­нута, и мы получим бесспорное право на существование».

Съездом была принята важная резолюция о том, что шахмат­ная секция при ВСФК объединяет все шахматные кружки рес­публики Советов, и был высказан ряд пожеланий. Стоит отме­тить два из них:

  1. Организовать во время будущего IV съезда международный турнир.

2. Отменить во всех состязаниях денежные призы, допуская исключения только для шахматистов высокой квалификации.

В заключение состоялись выборы пленума секции и Исполбюро. Примечательно, что предложения по их составу были сделаны от имени президиума съезда и фракции коммунистов. Уже тогда партия брала под свой контроль возникающие общественные орга­низации. Председателем Исполбюро оказался избран Крыленко.

В программу съезда входило большое число различных тур­ниров, которые начались сразу же после заседаний. Был разыгран III чемпионат страны, в котором легкую победу одержал при­ехавший из Германии Боголюбов, сделавший всего 4 ничьи. Пре­дыдущий чемпион Романовский отстал от победителя на 2,5 очка.

Как отмечал «Шахматный листок»: «На горькие мысли наво­дит нас результат этой встречи европейского профессионализма с лучшими силами нашего любительства, и здесь мы определенно должны признать свое поражение. Не победа Боголюбова — она была вероятна — а легкость ее и стиль настолько убедительны, что ставят под сомнение прогресс русского шахматного искусства».

Да, советским мастерам предстояло еще много учиться, чтобы с успехом противостоять лучшим представителям мировых шахмат.

 

Герой того времени

Лозунги, провозглашенные III шахматным съездом — «Доро­гу шахматам в рабочую среду» и «Шахматы — могучее орудие пролетарской культуры», должны были стать лейтмотивом для шахматных секций, в первую очередь профсоюзных. Естествен­но, требовались молодые энергичные энтузиасты шахмат.

Как говорится, каждое время рождает своих героев: одним из них стал ленинградский студент Яков Рохлин. Как шахматист он выдвинулся в студенческих и профсоюзных турнирах. Был силь­ным первокатегорником, претендовавшим на звание мастера. Его избрали делегатом на III съезд: он, правда, без особого успеха, участвовал в параллельно проходившем турнире городов, но по­знакомился с Н. Крыленко, А. Ильиным-Женевским, Н. Григо­рьевым и другими шахматными деятелями. А вернувшись в Ле­нинград, энергично принялся выполнять решения съезда и начал работать инструктором культотдела Губпрофсовета. Была образо­вана шахматная секция, вокруг нее сплотился шахматный актив. А председателем секции стал А. Ильин-Женевский. Как уже было сказано, он вернулся в Ленинград и работал заместителем упол­номоченного Наркоминдела СССР по Ленинграду.

С его помощью ленинградцам уже в феврале 1925 года уда­лось открыть во Дворце труда хорошо оборудованный Цент­ральный шахматный клуб: Рохлин стал его директором. В отли­чие от элитного Шахматного собрания, которое было ликвидировано, этот клуб действительно стал центром, где про­водились турниры самого различного ранга, и который охотно посещали рабочие, служащие, студенты. Оживилась шахматная жизнь в различных клубах, Домах просвещения, вузовских и школьных кружках. Шахматные секции стали возникать при всех профессиональных союзах.

И уже полгода спустя в Ленинграде было зарегистрировано свыше двухсот кружков и свыше 7000 шахматистов, принявших участие в различных личных и командных соревнованиях. Мото­ром всех этих мероприятий был Яков Рохлин. Неудивительно, что в Ленинграде появилась целая группа юных шахматистов, которые в дальнейшем прославили нашу шахматную школу. На­зову только некоторых — М. Ботвинника, В. Алаторцева, В. Ра­гозина, А. Толуша, Г. Лисицына, В. Чеховера.

Деятельность шахматного клуба ЛГСПС (первого в СССР!) была отмечена в речи Н. Крыленко на следующем IV Всесоюзном шахматном съезде.

«Я укажу на один факт — на то, что сделали в Ленинграде по линии массовых состязаний в профсоюзах...

Если сумели дело поставить так, что каждый профсоюз мог выделить шахматную команду в 50 человек и если они сумели организовать двухтысячное состязание — это значит, что они ста­ли на правильный путь...

Что для этого нужно? Хорошо поставленные шахматные школы и шахматная пропаганда — и только...

Опыт Ленинграда показывает ту линию работы, которой нужно держаться...»

Видимо, успехами в развитии шахмат объясняется тот факт, что Рохлина назначили секретарем Оргкомитета по проведению в Ленинграде очередных турниров на первенство страны. Первым порученным ему заданием было отыскать удобное помещение для игры. Вот как он сам об этом рассказывает:

«...Выполняя возложенное на меня поручение, я заехал в Дом ученых, чтобы получить согласие на проведение в нем упомяну­тых турниров. Дом ученых помещался (как и сейчас) на набереж­ной Невы в великокняжеском особняке, до революции принадлежавшем дяде царя.

Заместитель директора Дома холодно выслушал мою просьбу, а затем коротко возразил:

— Ради шахмат я не буду менять план мероприятий клуба.

Тогда я решился на крайнюю меру: показал присланное мне из Москвы письмо Всесоюзной шахматной секции.

—  Кто такой Крыленко? — спросил, посмотрев на подпись, зам. директора.

—  Как,— воскликнул я,— вы не знаете, кто у нас заместитель наркома юстиции?

Тут произошла метаморфоза. Смущенный администратор при­двинул ко мне кресло и сказал:

—    Сколько комнат вам надо?

Видя, что “эндшпиль” выигран, я ответил:

—  Всесоюзных турниров несколько, зрителей ожидается мно­го, ваш Дом нужен целиком.

На том и порешили...»

К сожалению, Рохлин не оставил мемуаров, а ему было что рассказать. Как, например, ему удалось уговорить Капабланку во время Первого московского международного турнира 1925 года в свободный от игры день поехать в Ленинград и дать там трудный сеанс одновременной игры на тридцати досках? Большой гонорар и отдельное купе в поезде вряд ли могли настолько увлечь чем­пиона мира, что он рискнул отправиться в Ленинград. Существу­ет версия, что когда в 1913 году Капабланка служил консулом Кубы в России, у него, экзотического красавца кубинца, в Санкт-Петербурге была пассия. Рохлин случайно узнал об этом и, заин­тересовав чемпиона мира перспективой встречи с ней, уговорил- таки на поездку, результат которой известен. Вернувшись в Москву, Капабланка в следующем туре без всякого сопротивле­ния уступил Б. Берлинскому. За всю свою шахматную карьеру он проиграл всего 34 партии, но эту встречу провел, пожалуй, слабее всех. В турнире кубинец в итоге оказался на третьем мес­те, пропустив вперед Е. Боголюбова и экс-чемпиона мира Эм. Ласкера.

В шахматном клубе Рохлин обратил внимание на скромного 14-летнего школьника Мишу Ботвинника, который к тому вре­мени уже получил I категорию, и персонально пригласил его участвовать в сеансе Капабланки. Миша оправдал надежды, ока­завшись среди четырех победителей чемпиона мира. Существует легенда, что, проиграв эту партию, Капабланка похлопал по пле­чу Ботвинника и предсказал победителю блестящее будущее. Од­нако сам Ботвинник опроверг этот миф, рассказав, что чемпион мира был очень недоволен своим проигрышем и просто смел фигуры с доски.

С тех пор Яков Герасимович стал опекать молодого шахмати­ста, всячески его поддерживать. Приведу только один пример.

Когда в Москве на пленуме Совета шахсекций в 1927 году обсуждался состав участников V чемпионата страны, 16-летний Ботвинник считался только вторым кандидатом на участие (пер­вый был В. Раузер). Сам Рохлин был включен в основной состав за то, что добился почетной ничьей в матче на звание мастера с А. Ильиным-Женевским, хотя звание мастера ему за это не дали.

«Я,— вспоминал он позднее,— убеждал присутствующих вклю­чить Ботвинника в основной список участников, считая такое решение не только правильным по существу, но и делом прести­жа Ленинграда — ведущего шахматного центра страны. Однако мое предложение вызвало возражения. Тогда я решился на отча­янный шаг: сказал, что отказываюсь от участия в чемпионате, с тем чтобы на мое место был включен Ботвинник. Хорошо по­мню, как москвичи Н. Григорьев и В. Руссо сразу же подхватили мой отказ, но вакантное место предложили отдать победителю Среднеазиатского турнира мастеру Н. Рудневу, а не первокате­горнику Ботвиннику.

Завязался длительный спор. Меня активно поддержал только Алексей Алехин (брат будущего чемпиона мира), представлявший шахматную организацию Украины. Н. В. Крыленко, председа­тельствуя, при голосовании воздержался, и выдвинутое мной предложение было большинством отвергнуто.

После заседания, когда присутствующие покидали зал, я, опе­чаленный, продолжал сидеть в кресле. И тогда Николай Василь­евич подозвал меня и, произнеся несколько ободряющих слов, добавил: “Нет оснований отчаиваться. Невский любимец, кото­рого вы весьма смело причислили к сильнейшим шахматистам страны, я думаю, будет играть в чемпионате. А ваше место ос­тавьте за собой...”

И Крыленко что-то записал в лежащем на столе блокноте. Так оно и получилось».

Ботвинник выступил успешно, завоевав звание мастера.

О том, что Рохлин действительно заботился о дальнейшей, и не только шахматной, судьбе Ботвинника, говорит следующий факт, рассказанный последним в книге «Портреты», опублико­ванной, правда, уже после его смерти.

«1 мая 1934 года отправился я на Васильевский остров к Я. Г. Рохлину. К тому времени мой приятель уже женился на молодой солистке балета Валентине Лопухиной. Опаздывал: все уже собрались.

Сел за стол, глянул на свою соседку справа — обомлел...

И появилась через год жена — жгучая брюнетка с черными- пречерными глазами, стройная и изящная. От нее исходило оча­рование».

Зная предприимчивость Якова Герасимовича, рискну предпо­ложить, что в данном случае он выступил в роли свахи. Кроме того, что Гаяне Давидовна, как справедливо отмечал Капабланка, и хороша, и красива, она обладала еще одним немаловажным достоинством — была дочкой профессора Политехнического ин­ститута Д. Ананова и племянницей ректора того же института профессора П. Калантарова. Именно в Политехе учился Ботвин­ник и позднее защищал там кандидатскую диссертацию.

Считалось мифом, а оказалось правдой. Когда Ботвинник со­бирался поступать в высшее учебное заведение (тогда, предпочте­ние отдавалось детям рабочих), то Рохлин снабдил его справкой, в которой черным по белому было написано что Михаил — сын врача-рабочего! Как известно, отец будущего чемпиона мира был зубным техником.

Яков Герасимович создал еще один миф. В двадцатых годах, будучи на приеме у участника Октябрьской революции, старого большевика-ленинца Н. Подвойского, он спросил:

—   А правда, что Ленин считал шахматы гимнастикой ума?

—  Правда — ответил Подвойский. Однако подобного выска­зывания вы в сочинениях Ленина не найдете. Более того, похо­жая мысль, как было установлено историками, высказывалась еще в 1803 году в Англии неким Питером Праттом, довольно посредственным шахматистом.

Однако у нас в стране с легкой руки Рохлина лозунг «Шах­маты — гимнастика ума» стал настолько популярным, что его можно было найти на стене любого шахматного клуба от Москвы до самых до окраин. Эти слова производили магическое впечат­ление на чиновников любого ранга, даже если они ничего не смыслили в шахматах. Это помогало открывать шахматные клу­бы и организовывать соревнования самого различного уровня.

В заслугу Рохлину следует поставить организацию первой в СССР кафедры шахмат в Ленинградском институте физкульту­ры. Он же оказался первым в стране, а может быть, и в мире человеком, защитившим кандидатскую диссертацию на тему о методике преподавания шахмат.

Я увидел его первый раз в 1937 году, когда Рохлин переехал в Москву. Довелось послушать его лекцию об истории шахмат, и могу сказать, что лектором он был великолепным. Ведь именно после его лекции я заинтересовался историей шахмат. До этого меня интересовала только их теория. Позднее, в сороковые и пятидесятые годы, я имел возможность с ним хорошо познако­миться. Он поражал своими организаторскими способностями, своей энергией и пробивной силой. Со словами «Вы же понима­ете!» он обращался к тому или иному руководителю, и хотя часто тот на самом деле ничего не понимал, но признаться в этом не хотел и соглашался с предложениями или требованиями Рохлина.

Нельзя не отметить и то, что Яков Герасимович — в духе времени — чутко прислушивался к политической ситуации в стра­не и немедленно на это реагировал.

Так его статья «За ликвидацию прорывов» («Шахматный листок» № 10 за 1931 год) с подзаголовком «Шахматное руко­водство — под огонь самокритики» начиналась эпиграфом из Карла Маркса и заканчивалась цитатой самого Сталина. Кстати, с тех пор в каждой его книге в списке использованной литера­туры обязательно значились произведения классиков марксиз­ма-ленинизма.

Оказавшись в Москве, Рохлин немедленно создал шахмат­ную секцию в ДСО «Искусство», организовал уникальный матч двух музыкантов, больших любителей шахмат — Сергея Проко­фьева и Давида Ойстраха. И, конечно, не без его участия в Цен­тральном доме работников искусств состоялся матч Ботвинник — Левенфиш за звание чемпиона страны. Наконец, то, что каждое крупное шахматное соревнование, как правило, заканчивалось великолепным концертом,— в этом тоже была его заслуга.

И где он бы потом ни работал — в Спорткомитете СССР, в Спорткомитете РСФСР, в ЦС ДСО профсоюзов,— там везде ки­пела шахматная жизнь. Иногда своими действиями Яков Гераси­мович напоминал великого комбинатора, незабвенного Остапа Бендера с той лишь разницей, что персонаж Ильфа и Петрова работал исключительно на себя, а Рохлин — на благо шахмат, которым он был предан.

 

Московский международный

Когда на III Всесоюзном съезде было высказано пожелание о проведении международного турнира, то многие делегаты лишь скептически улыбались: настолько невероятной казалась сама эта мысль.

Однако Исполбюро под руководством Крыленко энергично принялось за дело. Поскольку советские мастера, за исключени­ем Боголюбова и Селезнева, почти не имели опыта международ­ных встреч, было решено отправить на турнир в Баден-Баден П. Романовского. Его не отпустили со службы, и он был заменен И. Рабиновичем. На этом турнире победил Алехин, Боголюбов был четвертым, а Рабинович взял седьмой приз, опередив таких известных шахматистов, как Э. Грюнфельд, А. Нимцович, Р. Рети, Р. Шпильман. Результат И. Рабиновича показывал, что советские мастера могут с успехом соревноваться с западными.

Но возникла другая, чисто политическая проблема. В 1923 го­ду в Гамбурге был создан Шахинтерн — Рабочий шахматный интернационал, международное объединение рабочих-шахматистов, стоящее на платформе классовой борьбы и международного рабочего движения. В уставе Шахинтерна был пункт, запрещаю­щий встречи ее членов с представителями буржуазных шахмат­ных организаций. А поездка И. Рабиновича и готовящийся меж­дународный турнир прямо противоречили этому пункту устава.

Исполбюро находит выход из такой, прямо скажем, щекот­ливой ситуации. Оно принимает весьма пространное специальное постановление «По поводу участия шахматистов СССР в между­народных турнирах». Вот несколько выдержек из него. Во-первых, Исполбюро «признает органическое участие в них для себя, как пролетарской организации, принципиально недопустимым. Всесоюзная шахматно-шашечная секция не может рассматривать свою работу и шахматное движение СССР вне связи с рабочим движением вообще, а следовательно, и с принципиальными воз­зрениями и взглядами руководящих рабочих революционных орга­низаций на их отношение к буржуазии». «Всесоюзная шахматная секция не усматривает поэтому никаких оснований для отступления от этих принципов. В силу этого Всесоюзная шахматная секция еше в октябре прошлого года оставила без ответа передан­ное ей товарищем Вайнштейном и адресованное в Всероссий­ский шахматный союз приглашение вступить в члены Международного шахматного союза, образовавшегося в конце прошлого года во Франции. В силу тех же оснований Всесоюзная шахмат­ная секция приостановила готовившийся в конце прошлого года матч московской организации с Ригой, поскольку Латвийский шахматный союз был возглавлен латвийским министром и вся организация представляла собой типичную буржуазную органи­зацию».

«В силу изложенного, Всесоюзная шахсекция считает нецеле­сообразным и политически вредным органическое вхождение в ка­кой-либо международный буржуазный союз и систематическое и постоянное участие в международных шахматных состязаниях».

«Это не значит, однако, что Всесоюзная шахсекция считает для себя принципиально недопустимым такое участие всегда и при всех условиях, даже тогда, когда это может быть политически выгодно для рабочего движения вообще и шахматного движения среди рабочих СССР в частности. Принципы рабочего движения и существо тактики рабочего класса в отношении своих классо­вых врагов заключались всегда не в том, чтобы отговариваться от них, а в том, чтобы бороться против них и бить их».

«Шахсекция считает, что в известных условиях участие рабо­чих шахматистов в буржуазных состязаниях было бы политичес­ки выгодным, поскольку сплачивало бы рабочих вокруг идеи классовой солидарности и противопоставлении себя, как класса, буржуазии.

С этой точки зрения шахсекция считала бы в известных ус­ловиях возможным участие шахматной пролетарской организа­ции в международных турнирах с тем, чтобы победой над буржу­азными мастерами поднять в среде пролетарских масс уважение к себе и веру в свои силы и молодые дарования».

«Буржуазная культура, в том числе шахматная, богаче моло­дой культуры рабочего класса, и заимствовать от нее все, что можно,— эта обязанность шахсекции, как и обязанность всякой иной пролетарской организации в отношении всякой другой об­ласти культуры. Вот почему шахсекция считала возможным при­гласить в феврале прошлого года в СССР д-ра Ласкера, считает вполне возможным, приемлемым, допустимым, целесообразным устройство у себя в СССР своими силами международного шах­матного турнира с участием лучших шахматных талантов, счита­ет, наконец, возможным в отдельных случаях и отдельные состя­зания-матчи наиболее мощных из своих организаций с буржуаз­ными организациями и участие отдельных своих членов в меж­дународных турнирах с целью поднять квалификацию мастеров, помочь им взять у буржуазных мастеров то, чего еще не хватает им самим. Шахсекция ставит в этом отношении для членов сво­их организаций только одно условие: обязательное предваритель­ное обращение в шахсекцию и ее предварительное согласие».

После такого убедительного «доказательства» возможности, приемлемости, допустимости, целесообразности устройства в СССР международного турнира можно было приступить к его органи­зации. Несколько позже Крыленко от имени Всесоюзной шахсекции направил в Международную шахматную федерацию (ФИДЕ) ответ на приглашение принять участие в ее очередном съезде.

В этом ответе, в частности, говорилось следующее:

«Так как § 2 пункт 4 Вашего устава указывает на то, что Междун. шахм. союз “абсолютно нейтрален в вопросах междуна­родной и национальной политики”, в то время как Всесоюзная шахсекция ВСФК не только не нейтральна в этих вопросах, но и вполне определенно стоит на платформе международной проле­тарской борьбы и рабочего движения — Всесоюзная шахсекция ВСФК считает для себя неприемлемым вхождение в Межд. шахм. союз и участие в его конгрессах».

Немало воды утекло, прежде чем позиция Всесоюзной шахсекции по отношению к ФИДЕ изменилась.

Оправдав идеологически идею проведения международного тур­нира, Исполбюро приступило к ее осуществлению. Во-первых, нужны были деньги, и деньги немалые. Только Крыленко мог решить такой вопрос. Ему удалось добиться, чтобы Совнарком выделил на проведение международного турнира 30 тысяч рублей, что примерно соответствовало ста двадцати тысячам долларов. Это позволило пригласить таких шахматных звезд, как чемпион мира X. Р. Капабланка и экс-чемпиона мира Эм. Ласкер. К ним присо­единились Ф. Маршалл (США), С. Тартаковер и А. Рубинштейн (Польша), Р. Рети (Чехословакия), Э. Грюнфельд и Р. Шпильман (Австрия), Ф. Ейтс (Англия), Ф. Земиш (Германия). С советской стороны в турнире участвовали чемпион СССР Е. Боголюбов, семь других призеров IV чемпионата страны, бывшего отборочным со­ревнованием, — Г. Левенфиш, И. Рабинович, Б. Берлинский, Ф. Дуз-Хотимирский, С. Готгильф, А. Ильин-Женевский, П. Рома­новский и победитель еще одного отборочного турнира Н. Зуба­рев. К ним был добавлен Ф. Богатырчук, из-за занятости на работе не сумевший принять участие в отборе. К иностранцам прибавился молодой мексиканский мастер К. Торре, который со­общил в Оргкомитет, что хочет принять участие в турнире и готов приехать за собственный счет. Возникает вопрос — почему не был приглашен А. Алехин, в то время сильнейший российский шахматист с мировым именем. Позднее объясняли это его враждебным отношением к Советской России. Однако в конце 30-х годов я видел в редакции газеты «64» письмо Алехина Н. Григо­рьеву, в котором тот сам просил не присылать ему приглашения, потому что он все равно не сможет участвовать в этом турнире. Не знаю, куда потом делось это письмо.

Надо сказать, что в то время у иностранцев было самое смут­ное представление о нашей стране. Как свидетельствует В. Ере­меев, Грюнфельд прибыл в Москву с чемоданом, полным банок мясных консервов, застраховав себя от возможного голода. А Торре, не имея представления о климате России, прибыл без пальто и головного убора, в то время как в Москве в ноябре был уже трескучий мороз. Как писал Еремеев, «быстро усадив К. Торре в машину, я отвез его в гостиницу и оттуда же по телефону расска­зал обо всем Н. В. Крыленко, который попросил меня тотчас свести Торре в лучший магазин и купить ему шубу на меху и шапку. Так и пришлось сделать. Торре был в восторге».

Международный турнир вызвал в Москве шахматный бум. Как отмечал на старте турнира Тартаковер, «такого наплыва по­сетителей, такого необычайного интереса к нашему искусству нигде и никогда еще не встречалось. Ежедневно толпятся в по­мещении турнира по тысяче человек, в то время как еще почти столько же ждут очереди у дверей. И все это — настоящие энтузиасты шахмат».

Во всех общественных местах только и было разговора, что о турнире. Были выпущены галстуки «а-ля Капабланка», шахмат­ные запонки и заколки для галстуков, носовые платки и носки в клетку и многое другое. «Совкино» поставило небольшой коме­дийный фильм «Шахматная горячка», в котором одну из ролей сыграл Капабланка. В этом фильме хорошо переданы напряжен­ная атмосфера турнира и всеобщее увлечение шахматами.

Как я уже говорил, турнир закончился сенсационной победой Боголюбова, опередившего и Ласкера (второе место), и Капа­бланку (третье). Хорошо себя проявили и два других российских шахматиста — Романовский разделил 7-8-й призы с Рети, а Ильин-Женевский, одержавший сенсационную победу над Капаблан­кой, разделил 9-10-й призы с Грюнфельдом. Удовлетворительно сыграл Богатырчук, занявший последнее призовое место. Он на­брал 50% очков, опередив Рубинштейна и Шпильмана. У осталь­ных россиян были только отдельные успехи. Так Берлинский победил Капабланку и Рубинштейна, Левенфиш — Ласкера.

Подводя итоги турнира, Тартаковер писал: «Рабочая Россия смело встала на шахматном поприще во главе всех остальных стран, и от нее самой зависит удержать за собой эту идейную и фактическую гегемонию шахматной культуры.

Итак, то, что никакие торговые или иные договоры так быс­тро не смогли сделать, шахматные маэстро, благодаря почину Все­союзной Секции, дали толчок к мирному сближению между Рос­сией и Западной Европой (да и Америкой!), толчок, основанный на том уважении и даже восхищении, которым проникнут весь цивилизованный мир к шахматному празднику человечества, ус­троенному в Москве правительством Советской России».

Иностранная шахматная печать отмечала в первую очередь мощную поддержку государства, приравнявшего шахматы к дру­гим видам искусства, и что это не могло не содействовать огром­ному подъему шахматной жизни в России. Как пророчески было написано в «Deutsche Schachzeitung», «Турнир показал, что в на­стоящее время Россия занимает в шахматном мире первое место, что там повсюду нарождаются новые силы и что звание чемпиона мира рано или поздно должно достаться русскому».

Волна интереса к шахматам, поднятая в стране во время тур­нира, не иссякла. Повсюду рождались шахматные кружки, про­водились различные соревнования. Знаменательно, что «Шахмат­ная горячка» особенно заразила молодежь, и в первом массовом турнире, организованном газетой «Комсомольская правда», число участников превысило 10 тысяч.

С турниром 1925 года косвенно связана и одна история, кото­рую много позднее мне поведал известный конферансье М. Н. Гаркави, кстати, большой любитель шахмат, не пропускав­ший ни одного сколь-нибудь крупного шахматного состязания.

— Иду я как-то во время турнира по Тверской,— рассказывал Михаил Наумович,— и встречаю одного из участников этого со­ревнования Г. Я. Левенфиша.

После взаимных приветствий Григорий Яковлевич объяснил, что на турнире свободный от игры день, и он спешит в «Нацио­наль». Там его ждут Ласкер и Шпильман. И тут же спросил:

—  А вы ненароком не играете в бридж. Нам не хватает чет­вертого.

—  Бридж мне был незнаком,— продолжал Гаркави,— но я неплохо играл в преферанс и слышал, что эти карточные игры близки друг к другу. К тому же перспектива познакомиться с великими шахматистами выглядела очень соблазнительной.

—  А была не была,— решил я,— чем черт не шутит.— И скромно сказал:

—   Немного.

—  Отлично,— обрадовался Левенфиш. И вместе с ним мы отправились в «Националь».

После того, как Григорий Яковлевич представил меня Лас­керу и Шпильману, мы, не тратя времени, сели за ломберный столик.

Однако игра продолжалась недолго. Как только наступила моя очередь хода и я выложил свою карту, Ласкер, внимательно посмотрев сначала на нее, затем на меня, сложил свои карты на стол и произнес:

—   С этим юношей я никогда больше не буду играть в бридж!

Мне пришлось извиниться и признаться, что играть в бридж я в действительности не умею, но уж очень сильно было желание познакомиться с великими шахматистами. Ласкер рассмеялся, инцидент был исчерпан.

А Гаркави потом не раз с гордостью рассказывал, как он играл в бридж с самим Ласкером!

 

 

«Рокировка» Боголюбова

Победа Боголюбова выдвинула его в ряды самых популярных людей молодой Советской страны. Он немедленно был избран в руководящий шахматный орган — в Исполбюро Всесоюзной шахсекции ВСФК. Ему также поручили ответственное и почетное дело — пригласили вести открывшийся шахматный отдел в выс­шем партийном органе — газете «Правда», и он осуществил не­сколько выпусков.

А затем, к концу года, Боголюбов вернулся к себе в Триберг и оттуда прислал следующее короткое письмо:

«Триберг, 6 декабря 1926 года.

Сим извещаю Шахсекцию, что я вынужден выйти из советс­кого подданства, о чем я и подаю 12 декабря заявление в пред­ставительство СССР в Берлине. Препятствия, на которые мне постоянно приходиться наталкиваться, были бы для моей семьи в дальнейшем безусловно гибельными.

С сов. почтением. Боголюбов».

Что же подтолкнуло чемпиона СССР на такой резкий шаг? Он в чем-то не поладил с Шахсекцией или с Крыленко? Отнюдь нет. Причина оказалась самой прозаической и носила материаль­ный характер. Исполбюро официально объявило, что оно не воз­ражает против участия Боголюбова в трех турнирах — в Меране, Нью-Йорке и Гаване. Однако в Италии к власти пришел Муссо­лини, и в визе Боголюбову, как гражданину советской страны, было отказано.

В письме к Крыленко Боголюбов так объясняет свое решение:

«Триберг, 5 декабря 1926 года.

Глубокоуважаемый Николай Васильевич!

Как советский подданный, я не получил визу на въезд в Италию (та же участь, вероятно, постигла и Берлинского). Меж­ду тем это был последний шанс вернуть утерянное материальное равновесие. Само собой понятно, что прибегать к помощи шахсекции я не собирался и не мог бы таковой принять, так как СССР — страна бедная.

Так или иначе — я, благодаря моему подданству, был в этом году лишен возможности достаточно заработать на содержание моей семьи, несмотря на экономность моей жены.

Заработок, который в этом году для меня окончательно уте­рян, равняется девяти тысячам рублей. Берлинский турнир дал мне очень мало, а работа над сборником международного турнира в Москве, за которую мне пришлось взяться исключительно из- за принципиальных соображений, принесла мне, конечно, только убыток. Мои дела окончательно пошатнулись. Надежда только, что Нью-Йоркский комитет будет вынужден принять мои усло­вия. Пока что, однако, я не имею возможности выполнить мои долговые обязательства. Я не могу далее скрывать от моей жены, что настал момент выполнить данное ей мною слово: начать за­ботиться только о моей семье, устранив все встречающиеся к тому препятствия.

Посему — я сообщаю Вам, что одновременно с получением этого письма в Москве мною будет подано в Советское представи­тельство (Берлин) заявление о необходимости моего выхода из советского подданства. Каким образом это заявление будет истол­ковано различными советскими инстанциями, безразлично: ника­кое оскорбительное толкование не заставит меня реагировать.

Мой выход из советского гражданства будет являться только попыткой упрочить материальное положение моей семьи.

С совершенным почтением, Ваш преданный Боголюбов».

Это решение чемпиона СССР и одного из сильнейших шах­матистов мира не только смазало весь пропагандистский эффект от московского турнира. Оно нанесло ущерб имиджу молодой Советской страны, пошатнуло авторитет шахсекции и лично ее руководителя. Письмо Боголюбова нуждалось в ответе, и он пос­ледовал в виде Постановления Исполбюро Всесоюзной шахсек­ции. Исполбюро констатировало, что, поставив вопрос о своем выходе из гражданства СССР, Боголюбов показал:

«1. Что интересы собственного кармана и личного материаль­ного благополучия (хотя никто не мешал ему вернуться в СССР и принести на пользу рабочих масс свои исключительные шахмат­ные дарования и здесь зарабатывать себе необходимые средства к существованию) стоят выше вопросов чести и права именовать себя гражданином первого в мире рабочего социалистического го­сударства.

  1. Что связь его с буржуазными мастерами капиталистичес­кой Европы оказалась крепче, чем связь с рабочим классом и шахматными организациями СССР.
  2. Что, желая на словах, как он не раз заявлял, всяческого процветания шахматного дела в СССР, он на деле предпочел нанести ему прямой политический и культурный ущерб.
  3. Что после такого заявления ни о возвращении Боголюбова в СССР, ни тем самым об использовании его дарований на пользу шахматных организаций в СССР не может быть и речи.

Исходя из всего изложенного и считая, что гражданин Бого­любов, пойдя по стопам Алехина, и явившись не первым, а мо­жет быть, и не последним ренегатом в этой области, сам поставил себя вне рядов шахматных организаций СССР, Шахсекция по­становляет:

  1. Лишить гражданина Боголюбова звания шахматного чемпио­на СССР.
  2. Гражданина Е. Д. Боголюбова из числа членов шахматной организации СССР исключить.
  3. Настоящее свое постановление широко опубликовать».

Однако, видимо, этого показалось мало, и в последнем, 24-м номере журнала «64» Шахматы и шашки в рабочем клубе» за 1926 год публикуется передовая статья под красноречивым на­званием «Измена Боголюбова». Конечно, это сказано с некото­рым перехлестом. До 1914 года Боголюбов был подданным Рос­сийской империи, а с начала войны оказался интернирован в Германии, там женился, завел семью. В Советский Союз он при­ехал только в 1924 году и победил в двух чемпионатах страны подряд. Однако постоянным местом его жительства оставалась Германия. Строго говоря, можно сказать, что Боголюбов не оп­равдал доверия. Автор статьи, заместитель Крыленко по Исполбюро, С. Левман заканчивает ее весьма самокритично:

«Боголюбов — ярко выраженный тип буржуазного шахматного профессионала, профессионала без традиции, без любви к искус­ству, профессионала с болезненным самомнением. Несмотря на все эти недостатки, которые мы знали, мы пытались использовать его большое шахматное дарование в интересах нашей работы. Мы ошиблись. В другой раз мы постараемся быть осторожнее».

Заметим, что следующий раз произошел ровно полвека спустя, когда за границей остался шахматист примерно такого же класса В. Корчной. Как и Боголюбову ему удалось сыграть два матча на мировое первенство, но чемпионом мира он тоже не стал.

В отличие от истории с Корчным, поступок Боголюбова не привлек широкого внимания западной шахматной печати. Так, например, английский журнал «Чесс аматер» уделил ему следую­щие несколько строк: «Сообщают, что Российская Советская шах­матная ассоциация лишила Боголюбова, который сейчас находит­ся на гастролях за границей, титула чемпиона Советской России. Причиной этого явилось решение Боголюбова отказаться от со­ветского гражданства, так как это причинило ему неудобство».

А сам Крыленко сделал вывод, что основной упор в работе надо делать на молодежь.

В своем письме к Крыленко Боголюбов писал, что сможет поправить свое финансовое положение, если Нью-Йоркский ко­митет примет его финансовые условия. Из печати известно, что переговоры затянулись, так как он потребовал экстра-гонорар в 1500 долларов. И в это время сделал крайне неудачный ход — послал каблограмму Капабланке, в которой предложил чемпиону мира вместо «среднего качества турнира» устроить матч на миро­вое первенство Капабланка — Боголюбов. Об этой каблограмме стало известно организаторам турнира, и они усмотрели в словах Боголюбова желание дискредитировать турнир и даже его со­рвать. В результате переговоры были прерваны, Боголюбова за­менил Тартаковер. А самому Ефиму Дмитриевичу пришлось ог­раничиться небольшим турниром в Мюнхене, где он занял только второе место, пропустив вперед польского мастера Д. Пшепюрку.

В 1929 году, подводя итоги матча Алехин — Боголюбов, Г. Левенфиш писал: «Продолжавшийся 2 месяца матч на мировое первенство закончился. Борьба между представителем Франции Александром Александровичем Алехиным и представителем Гер­мании Ефимом Дмитриевичем Боголюбовым завершилась реши­тельной победой “француза”.

Такова гримаса истории. Два лучших представителя русского шахматного искусства, прямые продолжатели Чигорина, оказа­лись в стане врагов своей родины и сражались, нарядившись в шутовские тоги “знатных иностранцев”. Итак, мы были свидете­лями борьбы двух дезертиров. Для Алехина, наследника черно­земных поместий и прохоровских мануфактур, бывшего правове­да, тяготение к белоэмигрантскому “раю” естественно и понятно, но почему по его следам пошел бывший бедный киевский сту­дент, которого еще в 1925 году горячо чествовали советские шах­матисты, представляется, на первый взгляд, странным.

Разгадка несложна: мещанство заело. Обосновавшись случай­но в мелком немецком городишке Триберге, Боголюбов не смог выбраться из обывательской тины окружающих его трактирщи­ков и поспешил избавиться от советского паспорта, из-за которо­го он потерял какую-то сотню марок. И крупный шахматный художник может, очевидно, оказаться с душонкой титулярного советника.

Политически нам чуждые и враждебные, Алехин и Боголю­бов тем не менее продолжают оставаться крупнейшими шахмати­стами нашего времени, и матч между ними является весьма зна­чительным событием с точки зрения шахматного искусства».

Эта статья в свое время очень нравилась Крыленко как при­мер удачного совмещения политики и шахматного искусства.

 

 

Александр Алехин — чемпион мира

В конце 1927 года в Буэнос-Айресе проходил матч Капаб­ланка — Алехин. Хотя у нас в стране было немало поклонников кубинца, большинство любителей шахмат желало победы нашему соотечественнику. И вот 29 ноября по телеграфу пришло сообще­ние: Капабланка сдал отложенную накануне 34-ю партию матча. Таким образом, матч закончился с результатом +6 — 3 = 25 в пользу Алехина, ставшего новым чемпионом мира.

За этими скупыми строчками — почти вся жизнь Алехина: годы подготовки и совершенствования в шахматах, скрупулезное изучение партий своего будущего соперника, поиски слабых мест в его игре и характере, борьба за право считаться претендентом на высший шахматный титул, поиски меценатов для организации матча. Да и сам матч — более чем два месяца чрезвычайно не­рвного напряжения, бессонные ночи, проведенные за анализом отложенных позиций, горечь поражений и радость побед.

Без преувеличения победу Алехина можно назвать подвигом. За те семь лет (с 1921 по 1927 г.), что Капабланка был шахмат­ным королем, он потерпел всего три поражения, а Алехин за два месяца выиграл нужные для победы в матче шесть партий. Об исключительно упорной борьбе говорит красноречивая цифра — 25 ничьих!

Капабланка был настолько сломлен и подавлен исходом сра­жения, что не нашел в себе сил ни публично сдаться в последней отложенной партии, ни явиться на заключительный банкет. Он ограничился коротеньким письмом.

«Дорогой Алехин! Я сдаю партию. Итак Вы — чемпион мира. Примите мои поздравления. Поздравьте также от моего имени госпожу Алехину.

Искренне Ваш

Хосе Рауль Капабланка»

По возвращении из Буэнос-Айреса в Париж, отвечая на воп­рос корреспондентов, Алехин сказал:

«Как отнесся Капабланка к своему поражению? По-видимо­му, он был потрясен. Но расстались мы с ним дружески. Все же я пожалел, что он не счел нужным прийти на прощальный банкет, где меня провозгласили чемпионом. ...Я уверен, конечно, что Капабланка вызовет меня на реванш. Я приму вызов на условиях предыдущего матча и обязуюсь играть новый матч не позднее чем через год с момента получения официального вызова. Капаб­ланка возвращается в Нью-Йорк в феврале. Следовательно, в марте я могу ожидать его вызова».

Однако Капабланка с вызовом не торопился. Вернувшись в Нью-Йорк, он отправил письмо в Европу, но не Александру Алехину, а другому Александру — Рюэбу, президенту образован­ной в 1924 году Международной шахматной федерации.

В этом письме он писал:

«На основании моего опыта в Буэнос-Айресе мне представля­ется необходимым предложить только два изменения первона­чальных условий. Первое изменение следующее: число партий должно быть ограничено и не должно превышать, по моему мне­нию, шестнадцати. Таким образом, измененное правило должно гласить: матч играется до шести выигранных партий, но если после шестнадцати партий ни тот, ни другой участник не выигра­ет требуемых шести партий, победителем в матче и чемпионом мира признается тот, у кого окажется фактический перевес в выигранных очках.

Конечно, в случае равенства очков матч объявляется закон­чившимся вничью, и чемпион мира сохраняет свое звание.

Второе изменение касается продолжительности игры. По мое­му мнению, необходимо установить контроль времени после че­тырех часов игры (т. е. делать 30 ходов за 2 часа), причем надле­жит играть в два приема по 4 часа ежедневно с перерывом от полутора до двух часов для отдыха. Всякий анализ во время пере­рыва запрещается, в противном случае партия считается проиг­ранной. Предлагаемые мной изменения основаны на том сообра­жении, что матч без ограничения числа партий может, в сущности, продолжаться неопределенно долго и исход его будет в конечном итоге зависеть только от физической и моральной выносливости участников. Другими словами, вопрос будет заключаться в том, кто раньше выдохнется, а не в том, кто лучше играет. При этом не принимаются во внимание и расходы в течение матча, кото­рые непомерно возрастут, если последний затянется».

Копию письма Рюэбу Капабланка отослал Алехину.

Письмо Капабланки вызвало резкую реакцию Алехина. Отбросив всякую дипломатию, он ответил кубинцу открытым письмом:

«После того, как Вы потеряли Ваше звание, Вы хотите изме­нить условия, которые Вы заставили подписать в Лондоне Ваших будущих противников. Это Вы сделали несмотря на то, что при нашей последней встрече 12 декабря 1927 года я категорически заявил, что принципиально ни на какие изменения регламента не соглашусь. Вы предлагаете сократить число партий до 16 и ссы­лаетесь при этом на Ваш опыт в Буэнос-Айресе. Хотя в нашем матче я фактически мог быть победителем, начиная с 12-й партии, в любой момент, я полагаю, что ни меня, ни весь шахматный мир такая победа не могла бы удовлетворить...

Я выиграл у Вас в честном, тяжелом бою шесть партий, и я признаю только того сильнее меня, кто выиграет у меня шесть партий.

Если кто-нибудь, пока он — чемпион мира, выставляет усло­вия, которые затрудняют вызов, а после потери звания требует изменения условия в сторону их облегчения, такой человек пре­небрегает мнением спортивных кругов. В этом я убежден».

Любопытна реакция президента ФИДЕ на письмо Капаблан­ки. По поводу предстоящего матча-реванша он заявил, что сочув­ствует взглядам, высказанным Алехиным, но одновременно от имени ФИДЕ предложил свои условия борьбы на первенство мира. Первый пункт этих предложении гласил: ежегодно ФИДЕ называет четырех лучших шахматистов мира, из которых первый считается официальным претендентом на матч с чемпионом. Рюэб назвал и первого официального кандидата — Ефима Боголюбова, только что победившего в матче М. Эйве и ставшего чемпионом ФИДЕ. Так впервые в споре двух великих шахматистов появилось третье имя. На конгрессе ФИДЕ, который состоялся в августе 1928 года в Гааге, в присутствии делегатов от 17 стран Боголюбов был официально утвержден чемпионом ФИДЕ.

Между прочим, одним из пунктов повестки дня конгресса было обсуждение условий матча на первенство мира. После жар­ких дебатов вопрос был передан для дальнейшей разработки в специально созданную комиссию. В нее, кстати, вошел и Алехин.

А что же Капабланка? Во второй половине 1928 года он при­ехал в Европу и выступил подряд в трех международных турни­рах. А ведь раньше он не играл годами. Создавалось впечатление, что Капабланка серьезно готовится к реваншу, старается «набить руку», приобрести уверенность. На турнире в Бад-Киссингене его ожидала относительная неудача — он занял второе место, отстав на очко от победителя Боголюбова, но в Будапеште и Берлине праздновал победу. Однако во всех этих соревнованиях Алехин не участвовал.

В октябре из Берлина Капабланка отправил Алехину коро­тенькое письмо: «Дорогой сэр, сим письмом я официально вы­зываю Вас на матч на первенство мира по принятым лондонским правилам 1922 года.

Искренне Ваш

X. Р. Капабланка

Р. S. Этот вызов написан для того, чтобы подтвердить пись­мо д-ра Ледерера, отправленное несколько недель тому назад. Как я понял из его телеграммы, Вы требуете письменного вызо­ва. Мой залог в 500 долларов находится у д-ра Ледерера что, я уверен, он уже Вам сообщил».

Ответ последовал незамедлительно — 12 октября:

«Подтверждаю получение Вашего письма от 8 октября. В связи с тем, что я в принципе принял вызов Боголюбова от 28 августа на матч, который должен состояться в 1929 году, я сожалею, что одновременно не предусмотрел возможности еще одного матча на первенство мира. Тем не менее я принял во внимание Ваше письмо и написал Боголюбову, предоставив ему трехмесячную отсрочку (до 15 января 1929 года), пока он не даст мне гарантий, предусмотренных Лондонским соглаше­нием 1922 года.

В случае, если мой матч с Боголюбовым состоится и я смогу сохранить свое звание, буду готов принять Ваш вызов по оконча­нии этого матча. ...Письмо господина Ледерера, упоминаемое Вами, не носит официального характера, поэтому я рассматриваю Ваш вызов со времени его отправления, т. е. с 8 октября.

Поступая таким образом, я исхожу из условий, предложен­ных Вами, когда Вы были чемпионом мира и которые всегда считал справедливыми».

Можно себе представить реакцию Капабланки, когда он по­лучил этот ответ.

Говоря языком шахмат, это был «ход», которого кубинец не предвидел и «просрочил время» — тянул, тянул с вызовом и опоз­дал!

Еще в конце августа, через три дня после победоносного окон­чания турнира в Бад-Киссингене, Боголюбов отправил Алехину официальный вызов.

«Глубокоуважаемый г-н Алехин! Настоящим имею честь офи­циально вызвать Вас на матч на первенство мира и буду призна­телен, если Вы поставите меня в известность, согласны ли Вы в принципе играть этот матч в течение 1929 года».

Письмо Боголюбова, было написано на немецком языке.

11 сентября Алехин ответил из Виши (по-французски!)

«Этими строчками я ставлю Вас в известность, что в принци­пе принимаю Ваш вызов — первый с тех пор, как я завоевал титул,— и что с моей стороны нет возражений против того, чтобы матч состоялся в 1929 году. Само собой разумеется, что осуществ­ление матча может иметь место только на условиях, выработан­ных в Лондоне в 1922 году и, кстати сказать, нами обоими под­писанных. Окончательное назначение места и времени нашей встречи будет зависеть от тех гарантий, которые на основе выше­указанного соглашения Вы сами или заинтересованные организа­ции смогут мне предложить».

Мы не будем углубляться в сложные перипетии, связанные с организаций этого матча. Лишь к середине 1929 года стало ясно, что матч Алехин — Боголюбов состоится. 9 июля в Висбадене было подписано соглашение, существенно отличавшееся от Лон­донского. Матч игрался на большинство из 30 партий, победите­лем признавался тот, кто наберет 15,5 очка, при наличии, однако, не менее 6 побед. Независимо от исхода поединка Алехин полу­чал 6 тысяч долларов, Боголюбов — все, что было собрано сверх этой суммы. Эта формулировка, записанная в условиях матча, показывала, что претенденту не удалось собрать те 10 тысяч дол­ларов, которые были необходимы по условиям Лондонского со­глашения, и был принят компромиссный вариант, означающий, что, по существу, Боголюбов играл только за титул. Поскольку средства на проведение матча собирались в Германии и Голлан­дии, то и матч игрался в различных городах этих двух стран. Он начался 6 сентября и закончился досрочной победой чемпиона мира в 25-й партии. Окончательный счет поединка 15,5 : 9,5 (+11 -5 = 9).

Матч-реванш Алехин — Капабланка так и не состоялся. Он был намечен на конец 1930 года, но крах на Нью-Йоркской бирже привел к тому, что США, а затем и весь мир вступил в эпоху экономического кризиса. Деньги для матча кубинцу со­брать так и не удалось...

А теперь нам предстоит вернуться в 1927 год, чтобы посмот­реть, какова была реакция у нас в стране на победу Алехина. Его матч с Капабланкой широко освещался в печати, причем не толь­ко в шахматной. Печатались партии с подробными комментария­ми мастеров, приводились высказывания ведущих шахматистов мира. Однако бурного восторга по поводу того, что чемпионом мира впервые стал русский шахматист и что сбылась мечта Чиго­рина, я не увидел.

Когда Алехин вернулся в Париж, то русская эмиграция че­ствовала его в шахматном кружке имени Потемкина. Тут были мастера О. Бернштейн и Е. Зноско-Боровский, художник Маля­вин, товарищ чемпиона мира по училищу правоведения Полов­цев. Были представители от всех издававшихся в Париже русских газет и журналов. На этом банкете Алехин сделал несколько нео­сторожных политических заявлений.

Чрезвычайно резкий ответ последовал немедленно. В «Шах­матном листке» появилась передовая, подписанная Н. Крыленко с красноречивым названием: «О новом белогвардейском выступ­лении Алехина».

Приведя частично эти высказывания, автор заключает:

«С гражданином Алехиным у нас теперь покончено — он наш враг, и только как врага мы отныне можем его трактовать».

Затем Крыленко обращается к нашим любителям шахмат:

«Все, кто еще у нас в СССР среди шахматных кругов лелеяли в душе надежду на то, что когда-нибудь Алехин вернется, долж­ны сейчас эти надежды оставить. Вместе с тем они должны сде­лать отсюда ряд выводов и для себя, для своего практического поведения.

Прикрываясь ссылками на то, что в Алехине они ценят только шахматный талант, некоторые из наших шахматных работников и даже издательств позволяют себе поддерживать сношения с Алехиным. Так, журнал “Шахматы” до сих пор считает для себя возможным пользоваться его постоянным сотрудничеством. Го­сиздат не только издает произведения Алехина — это еще куда ни шло,— но и сопровождает их литературным введением, пред­ставляющим из себя сплошной панегирик Алехину без тени кри­тики и даже без малейшего упоминания о его политическом лице. С этого рода маниловщиной и с этого рода политически­ми попытками “умолчания” нужно покончить.

Алехин — наш политический враг, и этого не может и не должен забывать никто. Тот, кто сейчас с ним хоть в малой степени,— тот против нас. Это мы должны сказать ясно и это должен каждый понять и осознать. Талант талантом, а политика политикой, и с ренегатами, будь то Алехин, будь то Боголюбов, поддерживать отношения нельзя».

Крыленко полагал, что Н. Греков, Н. Григорьев, не говоря уже о брате чемпиона мира Алексее, проживавшем тогда в Харь­кове, переписываются с чемпионом мира. Старший брат Алек­сандра принимал активное участие в украинской шахматной жизни, поэтому не стоит удивляться, что он был вынужден об­ратиться в редакцию «Шахматного листка» с письмом, в кото­ром заявил, что осуждает всякое антисоветское выступление от кого бы оно ни исходило, будь то, как в данном случае, его брат или кто-либо иной. Что с тех пор как Александр Алехин поки­нул в 1921 году пределы СССР, он никакой связи с ним не поддерживал и не поддерживает, и что он целиком согласен со статьей Крыленко.

 

 

Судьба проблемиста

Среди многих инициатив, с которыми выступило Исполбюро шахсекции во главе с Крыленко, было открытие во многих газе­тах шахматных отделов, в которых наряду с информацией и парти­ями печатались задачи и этюды. Тем самым к шахматам привлекалось большое число решателей. А затем некоторые из них сами начинали составлять задачи и этюды. Число шахматных компо­зиторов стало стремительно расти. И в 1926 году Исполбюро приняло специальное постановление о создании при Всесоюзной шахматной секции Общества любителей шахматных задач и этю­дов. Возглавил эту организацию один из наиболее авторитетных шахматных композиторов СССР Лев Борисович Залкинд. Он еще в 1913—1916 годах редактировал задачный отдел в «Шахматном вестнике», а после революции совместно с Л. Исаевым вел отдел задач в журнале «Шахматы».

В конце 20-х годов целая плеяда композиторов отмечала чет­верть века своей творческой деятельности. Это широко освеща­лось в нашей шахматной печати, в адрес юбиляров было высказа­но немало лестных слов. Вот что было, например, написано в передовой журнала «Шахматы» № 12 за 1928 г.

«В текущем году исполнилось 25 лет деятельности на поприще шахматного искусства трех русских композиторов, стяжавших себе громкую мировую известность, братьев Василия Николаевича и Михаила Николаевича Платовых и Лазаря Борисовича Залкинда».

Отметив роль братьев Платовых как основоположников (на­ряду с А. Троицким и Г. Ринком) современного художественного этюда, автор статьи (им, вероятно, был Н. И. Греков) переходит к рассказу о Залкинде:

«Л. Б. Залкинд выступил на поле задачной композиции в период, когда первое поколение русских задачных составителей во главе с А. В. Галицким уже было на закате. В композициях русских составителей этого периода все больше начинали преоб­ладать формальные и технические элементы. Л. Б. Залкинд, сохранив в своих произведениях все лучшие традиции русской задачной композиции конца 19-го века, внес в них новую оживляющую струю — комбинационный элемент». И далее: «В итоге своей 25-летней деятельности на поприще задачной композиции Л. Б. Залкинд занял одно из самых первых мест среди русских проблемистов. Своими произведениями он оказал чрезвычайно сильное влияние на окончательное упрочение среди русских проблемистов принципов художественной школы». <...>

«Л. Б. Залкинд является не только составителем задач, но пользуется почетной известностью и как композитор этюдов. На этюдном поприще Л. Б. выступил несколько позднее, чем на задачном, в 1903—10 гг. Во всем этюдном творчестве Л. Б. силь­но сказывается проблемист. Его увлекает не столько борьба фи­гур, сколько осуществление “комбинации” в этюдной форме. <...> В течение последних трех-четырех лет Л. Б. уже определенно становится поборником сближения этюда с задачей. <...> Общее количество составленных Л. Б. композиций достигает 500, из них до 375 задач и 125 этюдов». <...>

«Сборника композиций Л. Б. Залкинда до сих пор не было издано, и об этом нельзя не пожалеть».

Поэтому в вышедшем в том же году сборнике задач и этюдов (№ 6) сообщается что Л. Б. Залкинду будет посвящен специаль­ный сборник (№ 9).

В марте 1929 года на пленуме Совета шахсекций Залкинд выступил с отчетом о деятельности ЦК объединения проблемис­тов СССР. Деятельность одобрили, были отмечены крупнейшие достижения советской шахматной композиции как в пределах СССР, так и за границей. Одновременно было принято к сведе­нию постановление шахкомиссии ВЦСПС об отказе членов проф­союзных шахсекций от участия в конкурсах, организуемых бур­жуазными изданиями.

В апреле в Москве состоялся вечер московского объединения проблемистов, посвященный юбилею Залкинда и братьев Платовых.

Хотя Залкинд сравнительно редко выступал в конкурсах ком­позиторов, он, тем не менее, завоевал свыше 60 отличий. Особен­но плодотворным для его творчества оказался конец 20-х годов. Так в 1928 году он разделил 1—2-й призы на конкурсе трехходо­вок главной партийной газеты страны «Правды», занял первое место на конкурсе этюдов журнала «64» за первую половину того же года, повторил этот успех на конкурсе журнала «Шахматы» за первое полугодие 1929 года и, наконец, на Международном кон­курсе этюдов имени А. А. Троицкого в 1929-1930 гг., который присуждал сам Троицкий, разделил 1—2-й призы.

А затем... Затем грянул гром. Залкинд был, как тогда говори­ли, «спецом». Он работал заместителем начальника экономичес­кого управления Наркомторга СССР, был членом союзного Статплана. Кроме этого Залкинд преподавал в МГУ, имел звание доцента.

В молодости Залкинд активно занимался политикой, в 1903 году вступил в РСДРП и примыкал к большевикам. Однако после февральской революции перешел на меньшевистские позиции и с апреля 1917 года вел работу по выборам в Учредительное собра­ние. Впрочем, после Октябрьской революции он совершенно ото­шел от политики.

В конце 20-х — начале 30-х годов в стране прошел ряд гром­ких политических процессов. В одном из них — это был процесс так называемого «Союзного бюро меньшевиков» — на скамье подсудимых оказался и Залкинд.

По этому поводу А. Солженицын пишет в «Архипелаге ГУЛАГ»:

«ГПУ имело такую схему: чтобы было два от ВСНХ, два от Наркомторга, два от Госбанка, один от Центросоюза, один от Гос­плана. <...> Поэтому брали подходящих по должности. А меньше­вики они на самом деле — это по слухам». Короче, Залкинду на­помнили его меньшевистское прошлое. Трагизм ситуации был в том, что обвинителем на процессе выступал руководитель советских шахмат Н. Крыленко. Он потребовал изоляции Залкинда на дли­тельный срок, и его приговорили к восьми годам лишения свободы. Судьба Льва Борисовича, как и многих тысяч репрессированных, оказалась трагичной. После отбытия наказания ему не только не разрешили вернуться в Москву: «Особое совещание» добавило ему еще пять лет исправительно-трудовых лагерей. Когда истек срок второго приговора, его оставили «на вольном поселении» без права покидать место ссылки. Он так и умер в Сибири. В 1956 году, 11 лет спустя, его дело пересмотрели. За отсутствием состава пре­ступления Лев Борисович Залкинд был реабилитирован. Посмертно.

А тогда, в 1931-м, в журнале «Шахматный листок» процессу над меньшевиками была посвящена передовая статья «После суда». В ней Залкинда заклеймили как предателя, контрреволюционера и вредителя:

«Как известно, одной из видных фигур на скамье подсуди­мых являлся Л. Б. Залкинд, тот самый Залкинд, который до недавнего времени был руководителем Всесоюзного объединения любителей шахматных задач и этюдов. Теперь, когда контррево­люционная деятельность этого предателя установлена пригово­ром Верховного суда, всем известно, какую политическую ли­нию стремился проводить меньшевик Залкинд во всей своей “со­ветской” работе, в том числе и в шахматной.

Небесполезно поэтому напомнить нашим проблемистам и этюдистам, что именно Залкинд являлся ярым сторонником их учас­тия в буржуазной печати. На пленуме Совета шахсекции союз­ных республик в марте 1929 года он, с невинным ликом “аполитичного” ганца, мотивировал свою сознательно-буржуаз­ную точку зрения интересами... “будущности советской компо­зиции” (цитируем по стенограмме). О том, как он рисует себе эту “будущность”, контрреволюционер и вредитель Залкинд, разуме­ется, умалчивал. На том же пленуме он имел наглость пред­ложить «выход из положения» в виде организационного об­особления композиторов. “В таком случае”,— виляла хвостом меньшевистская лиса,— “мы могли бы участвовать в междуна­родных конкурсах в буржуазной печати, не вызывая (?!) протеста со стороны рабочих шахматных организаций».

Отметив ряд публикаций советских проблемистов в буржуаз­ной шахматной печати, статья заканчивалась неприкрытой угро­зой: «Всему этому должен быть положен конец, решительно и бесповоротно. Давно пора уже и шахматистам понять, что в нашу эпоху ко всем без исключения относятся слова поэта — “кто поет не с нами,— тот против нас”».

Так политическая линия, провозглашенная Крыленко в шах­матах, привела к тому, что столь отдаленная от политики область, как шахматная композиция, оказалась втянутой в ожесточенную идеологическую, можно даже сказать, классовую борьбу.

Вот пример.

Исполбюро шахматно-шашечного сектора ВСФК СССР при­нимает следующую резолюцию:

  1. Признать, что в условиях настоящего момента — обострен­ной классовой борьбы и возросшей враждебной активности со стороны буржуазии по отношению к Советскому Союзу — ника­кие сепаратные выступления советских проблемистов в зарубеж­ной печати, не регулируемые советскими политическими шах­матными организациями, не могут иметь места, поскольку всякий факт выступления в заграничной печати советских проблемистов тем самым получает уже определенный политический оттенок.
  2. Констатировать, что до настоящего времени выступления советских проблемистов в заграничной печати были бессистемны и находились вне контроля со стороны шахорганизаций, в ре­зультате чего со стороны отдельных проблемистов имели место совершенно недопустимые политические промахи и ошибки. Це­ликом солидаризируясь с решением последнего пленума шахсектора ВСФК о необходимости немедленно ликвидировать такое положение, комиссия в развитие резолюции шахсектора о про- блемистском движении считает необходимым дальнейшее разви­тие проблемистского движения направить по пути, который бы целиком соответствовал основным политическим установкам меж­дународного шахматного рабочего движения, и поэтому полагает необходимым предложить всем советским проблемистам:

а) в случае направления своих произведений в заграничную печать направлять их в первую голову и преимущественно в органы рабочей печати шахматных рабочих организаций;

б) помимо этого помещение произведений советских пробле­мистов может иметь место лишь в лояльно относящихся к совет­ской власти органах — по списку, проработанному руководящи­ми шахорганизациями;

в) участие в международных конкурсах задач и этюдов может иметь место не иначе как каждый раз с специального разрешения комиссии проблемистов и последующего утверждения Исполбюро шахсектора ВСФК СССР».

К этому образцу политического бюрократизма вскоре было добавлен еще один не менее примечательный документ.

«По поводу сотрудничества советских проблемистов в западно­европейской буржуазной шахматной прессе.

Наряду с активной поддержкой со стороны советских пробле­мистов западной революционной печати, как общей, так и спе­циально шахматной, путем самого широкого печатания своей про­дукции в данных изданиях и организационной помощи ей в развертывании работы, надо признать безусловно целесообраз­ным использование шахматной композиции как одного из кана­лов, по которому могло бы идти развитие культурной связи с Западом, на основе существующих установок Всесоюзного обще­ства культурной связи с заграницей (ВОКС).

Покончив с бессистемными и беспринципными выступлени­ями советских проблемистов в иностранной печати, как это име­ло место в прошлом, мы переходим к организованному выпуску нашей продукции в заграничную прессу, используя для этой цели аппарат ВОКСа».

Далее приводился список шахматных изданий, в которых вы­ступления советских проблемистов «признается допустимым и це­лесообразным»

«Всю корреспонденцию с оригинальными работами советс­ких проблемистов (задачи, этюды, статьи) необходимо направ­лять по адресу ВОКСа». Так за произведениями наших компози­торов, посылаемыми за границу, стало наблюдать «государево око»

И в заключение необходимо отметить, как это ни прискорб­но, хотя доброе имя Л. Б. Залкинда восстановлено, но сборника его задач и этюдов как не было, так и нет.

 

Молодежь выходит вперед

После Московского международного турнира 1925 года про­шло большое количество городских состязаний, особенно среди профсоюзов, где приняло участие множество молодежи, пришед­шей в шахматы на волне интереса, поднятого международным турниром.

Всесоюзные шахматные съезды наряду с чемпионатом страны сопровождаются целым рядом дополнительных соревнований типа командного турнира областей и республик, профсоюзных коман­дных турниров, женских турниров, чемпионатов Красной армии.

В итоге конкуренцию шахматистам старшего поколения, ро­дившимся еще в прошлом веке, стала составлять молодежь, по­явившаяся на свет уже в XX столетии. V чемпионат СССР (1927 г.) привел к появлению двух таких мастеров, а после VI чемпионата (1929 г.) к ним добавилось еще шесть. Сначала молодые шахмати­сты начали теснить «стариков» в чемпионатах Москвы. Так, если в 1928 году чемпионом столицы стал мастер Берлинский (1887 г. р.), а на втором месте был мастер Ненароков (1890 г. р.), то уже в следующем году победителем стал В. Панов (1906 г. р.), а вто­рым — Н. Рюмин (1908 г. р.).

Ленинградские мастера были сильнее московских, поэтому там старшее поколение держалось на ведущих позициях дольше. В 1928 году чемпионом города стал И. Рабинович (1891 г. р.), за ним был Левенфиш (1889 г. р.). В 1929-м в чемпионате победил Ильин-Женевский (1894 г. р.), а на втором месте оказался А. Модель (1895 г. р.). И лишь в чемпионате 1930/31 годов победил Ботвинник (1911 г. р.), опередивший Романовского (1892 г. р.)

Генеральное сражение между молодежью и мастерами старше­го поколения произошло на VII всесоюзном съезде, состоявшемся в Москве в 1931 году. Этот турнир проходил несколько иначе, чем предыдущие. Раньше существовала система персональных пригла­шений, правда, существовал и кандидатский список. Так на V чемпионат СССР в 1927 году были приглашены, включая кан­дидатов, 28 человек, а в 1929-м их число составило уже 46.

Во-первых, такая система была недемократична, во-вторых, слишком громоздка. Уже VI чемпионат проводился в три этапа — 4 предварительных группы, два полуфинала и финал из 4 чело­век в два круга. Однако один из финалистов — П. Измаилов, кстати, получивший звание мастера, по не совсем понятным при­чинам не принял участие в финале. И тот получился куцым.

На этот раз предварительные отборочные соревнования, в ко­торые допускались шахматисты I категории и мастера, должны были состояться на местах. Старые заслуги мастеров не давали им права уклоняться от отбора. Принцип персональных приглаше­ний был отвергнут.

В постановлении Исполбюро было также указано, что в этих соревнованиях по специальному ходатайству шахматных органи­заций могут участвовать и шахматисты, формально не имеющие первой категории, но играющие в их силу. Для этого требовалось специальное разрешение Высшей квалификационной комиссии. Примечательно, что в ходатайстве наряду с фамилией, именем и отчеством шахматиста, местом его работы и должностью должны были быть указаны соцположение, партийность, является ли он ударником или нет, какую выполняет общественную работу. Не­сколько позднее Исполбюро частично изменило свое решение: к предварительным турнирам приравняли чемпионаты Москвы, Ленинграда, Харькова, Тифлиса, Ташкента и Минска. Кроме того, по усмотрению местных организаций в предварительные турни­ры допускались все сильнейшие шахматисты независимо от их квалификации. В итоге в предварительных состязаниях приняло участие свыше четырехсот человек. По положению сам чемпио­нат был рассчитан на 70 человек, которые должны были быть разбиты Оргкомитетом турнира на 7 групп по 10 участников в каждой. Первые два победителя группы выходили в финал. В случае равенства очков решала система Бергера.

Однако перед самым началом съезда Исполбюро скорректи­ровало финальную часть. Увеличило число участников до 80, а также все-таки допустило без отбора ряд мастеров — Ильина- Женевского, Берлинского, Богатырчука, Измаилова и Н. Григо­рьева. Был допущен и участвовавший в отборе мастер Рохлин, хотя в предварительной группе он разделил предпоследнее место. В итоге вместо семи групп стало восемь. Результаты групповых турниров были ошеломляющими. В шести из них победу празд­новала молодежь, и только в двух во главе турниров стали испы­танные бойцы Романовский и Ильин-Женевский.

Однако в одной из групп возникла ситуация, не предусмот­ренная регламентом: два молодых участника К. Кан и А. Зами- ховский, разделившие второе-третье место, оказались наравне и по таблице Бергера. Кроме того, по таблице Бергера не попадал в финал молодой чемпион Москвы Н. Рюмин, которому очень сим­патизировал Н. Крыленко. Первоначально, не без давления сверху, Оргкомитет решил включить в состав турнира всех трех, но тогда резко запротестовал Романовский, который демонстративно вер­нул делегатский мандат съезду и отказался участвовать в финаль­ном турнире. А победитель одной из групп мастер С. Готгильф не стал играть в финале, так как ему не нравилось жить в обще­житии, как всем остальным участникам. На одном из заседаний съезда поведение обоих было осуждено как проявление крайней недисциплинированности. Хотя Романовский написал покаянное письмо, где он объяснял свое поведение болезненным состояни­ем, объяснение не было принято, и Романовского на год дисква­лифицировали. С Готгильфом поступили еще строже — его по­ступок был признан антиобщественным, и он был исключен из шахматной организации СССР.

После этого Готгильф совершенно отошел от шахмат, что много позднее привело к следующей истории. В начале 60-х годов исто­рик И. Романов, редактировавший в издательстве «Физкультура и спорт» материал для «Шахматного словаря», приехал в Ленинг­рад, чтобы уточнить какие-то даты и события. Увидев в шахмат­ном клубе А. Толуша, он его спросил:

—   Когда умер Готгильф?

—  Это могло произойти только сегодня, потому что вчера я его встретил на Невском проспекте! — ответил Толуш.

Однако вернемся к чемпионату. Ввиду исключения Романов­ского и Готгильфа из числа финалистов, освободились два места.

И Оргкомитет турнира решил поступить демократично — участ­никам чемпионата были предложены два варианта. Один — дове­сти состав участников до 20 человек и разыграть его в двух груп­пах, второй — допустить в чемпионат Кана, Замыховского и Рюмина, а также занявших третьи места мастеров Богатырчука и Берлинского. Участники единогласно высказались за второе пред­ложение.

Борьба в финале носила поистине драматический характер. На старте вперед вырвался Рюмин, выигравший первые четыре партии. Он лидировал и дальше, причем расстояние между ним и преследовавшим его по пятам Ботвинником составляло одно очко. После 14-го тура дистанция между лидерами сократилась до по­луочка. А в 15-м туре произошла встреча между ними, которая и должна была определить победителя чемпионата. Однако настоя­щей борьбы в этой партии не получилось: Рюмин плохо разыг­рал дебют и ничего не мог противопоставить энергичной и тех­ничной игре своего соперника. Это поражение его так деморализовало, что он проиграл и последние две партии. Буду­щий победитель турнира, наоборот, наращивал темп и в итоге оторвался от Рюмина на целых два очка. Ботвинник блестяще провел все это соревнование от начала до самого конца. Уже тогда он считался большим знатоком дебютной теории, отличался методической подготовкой к каждой партии. Его результат — + 12 — 2 = 3 показывал, что у нас в стране появился мастер мирового класса. А Рюмин еще за полгода до чемпионата числил­ся первокатегорником и стал мастером после того, как в квали­фикационном матче победил Н. Григорьева, причем с разгром­ным счетом +6—1 = 1.

Самым знаменательным итогом турнира явилось то, что по­беду в нем завоевали представители молодого поколения. Ведь и третье — шестое места вместе с опытными Богатырчуком и Берлинским разделили В. Алаторцев (1906 г. р.) и М. Юдович (1911 г. р.). На турнире родились пять новых мастеров, кото­рым всем вместе насчитывалось немногим больше ста лет. Это, кроме уже упомянутых Алаторцева и Юдовича, И. Мазель (1911 г. р.), Г. Лисицын (1909 г. р.) и В. Кириллов (1908 г. р.). Печать особенно отмечала, что это были шахматисты, выросшие уже в советское время, воспитанники местных шахсекций.

В 1931 году исполнилось десять лет журналу «Шахматный листок», ведущему свое начало от «Листка шахматного кружка Петрогубкоммуны» и с 1924 года ставшего официальным изда­нием шахсекции. Название «Шахматный листок» было призна­но не отвечающим насущным задачам шахмат того времени. Было предложение назвать журнал «Шахматный фронт», но в конце концов предпочли доходчивое и простое «Шахматы в СССР». С таким названием он и начал выходить со второй половины 1931 года.

 

Матч Ботвинник — Флор

Три сильных ленинградских мастера не играли в VII чемпи­онате страны — Романовский, Левенфиш и Илья Рабинович. Все они встретились с молодыми мастерами на следующем пер­венстве, которое прошло в Ленинграде уже на следующий год. Однако и им не удалось сдержать натиск молодежи. Победите­лем снова стал Ботвинник, который уже выдвинулся в признан­ные лидеры молодого поколения. Вторым был Алаторцев, толь­ко год назад получивший звание мастера. И лишь 3—5-е места с еще одним представителем молодежи Лисицыным разделили Ле­венфиш и Рабинович. Как рассказывал Ботвинник, на после­днем туре соревнования присутствовал Б. Позерн, старый боль­шевик, один из руководителей Ленинградской партийной организации, близкий к С. Кирову. По окончании тура моло­дые мастера попросили его помочь в организации встреч с иностранными мастерами.

— Что ж, теперь это имеет смысл,— будто бы сказал Позерн,— мы вас поддержим.

И как по мановению волшебной палочки, из Праги от Ильина-Женевского, тогдашнего советника нашего полпредства, при­шло письмо с сообщением, что Флор, чешский гроссмейстер, пред­лагает Ботвиннику сыграть матч. Как объясняет Ботвинник, «Сало Флор всегда отличался предприимчивым характером — тогда он был шахматной надеждой Запада — и рассчитывал, по-видимому, на нетрудную победу».

Однако возникает вопрос: зачем Флору, тогда уже считавше­муся одним из сильнейших гроссмейстеров мира, нужен был этот матч? Как мне кажется, все было несколько иначе: познакомив­шись с Флором, Ильин-Женевский, опытный дипломат, намек­нул ему, что если он вызовет Ботвинника на матч, то его у нас примут по высшему разряду. Как выяснилось, Ильин-Женев­ский послал также письмо Флора Крыленко.

Слово — Ботвиннику:

«И вот ленинградцы едут в Москву на заседание Исполбюро шахсектора ВСФК (Высшего совета физкультуры). Вернулись и рассказывают: все москвичи горячо убеждали Крыленко отка­заться от матча и дать согласие на турнир.

— Почему? — задумавшись, спрашивает Николай Василье­вич. Ему объясняют, что Ботвинник в матче обречен, а вот тур­нир — дело другое, там все возможно...

Выражение лица у Крыленко стало жестким.

— Будет матч,— сказал он.— Мы должны знать свою подлин­ную силу.

Вопрос был решен».

Как и ожидалось, матч был организован по высшему разряду. Участников разместили в гостинице «Националь», в ресторане у них был открытый счет. И это в то время, когда в стране была карточная система и продукты строго лимитировались. Первая половина матча проходила в Колонном зале Дома Союзов, и она разочаровала публику, заполнившую Колонный зал. После шести партий счет был +2 = 4 в пользу чехословацкого гроссмейстера. Ботвиннику не удалось выиграть в Москве ни одной партии. Казалось, сбываются пессимистические прогнозы некоторых ма­стеров старшего поколения, считавших, что Флор должен побе­дить, так как у советского чемпиона практически нет опыта меж­дународных встреч, если не считать пару партий, сыгранные со шведским мастером Г. Штольцем в матче Ленинград — Сток­гольм.

Однако в Ленинграде ситуация изменилась. После двух ни­чьих Ботвинник выигрывает 9-ю партию, а затем и 10-ю. Счет сравнивается.

Удивительно, но перед крайне важной 11-й партией Флор дает труднейший сеанс одновременной игры, который затянулся далеко за полночь. После чего партия складывалась в пользу чемпиона СССР, но Флору все-таки удалось добиться ничьей.

Снова слово Ботвиннику:

«Осталась последняя партия. Через С. О. Вайнштейна Флор мне передает, что раз противники уже показали примерное ра­венство сил, он предлагает в двенадцатой партии ничью. Я, ко­нечно, не возражаю — мог ли я мечтать о ничейном исходе матча накануне девятой партии!»

На заключительный банкет из Москвы специально приехал Крыленко. Он не скрывал своей радости по поводу итогов матча и, выступив, подчеркнул:

«— Ботвинник в этом матче проявил качества настоящего большевика...»

Итак, чемпиону СССР удалось доказать, что он не уступает в силе лучшим представителям шахматной молодежи Запада. Одна­ко были и другие молодые мастера, как в Ленинграде, так и в Москве, которым тоже хотелось испытать себя во встречах с силь­нейшими шахматистами Запада.

Такая возможность представилась уже в следующем, 1934 году.

Голландский чемпион Макс Эйве тогда готовился к матчу на первенство мира с Александром Алехиным. Он только что разделил второе место вслед за чемпионом мира на крупном международном турнире в Цюрихе и по приглашению Крылен­ко вместе со своим другом и секундантом мастером Гансом Кмохом сначала посетил Москву, затем отправился в Крым, побы­вал в Севастополе и Ялте, а также в Одессе. После чего поехал в Ленинград, где вместе с Кмохом ему предстояло участвовать в соревновании с девятью советскими мастерами во главе с Бот­винником. Семь из них представляли молодежь, три — старшее поколение. Турнир этот был организован Ленинградскими проф­союзами. Эйве полагал, что подобное состязание будет хорошей практической подготовкой перед матчем с чемпионом мира. Можно не сомневаться, что он надеялся на хороший результат. На самом деле ему удалось набрать лишь 50% очков и занять лишь шестое место. А победил в турнире Ботвинник, на пол­очка опередивший Рюмина и Романовского. Впереди Эйве были также И. Рабинович и И. Кан. Кмох разделил 7-8-е места с М. Юдовичем.

В интервью, опубликованном тогда же в газете «Красный спорт», Эйве сказал, что такие отличные шахматисты, как Рома­новский, Рюмин, Алаторцев, Рабинович, являются мастерами меж­дународного класса. А Ботвинник, по его мнению, входит в де­сятку лучших шахматистов мира.

Со свойственным ему научным подходом Эйве отметил поз­же характерные черты, общие для всех советских мастеров:

  1. Стремление к захвату инициативы.
  2. Впечатляющий боевой дух.
  3. При защите стремление к контратаке.
  4. Тщательная дебютная подготовка.
  5. Очень конкретная оценка позиции.

Впоследствии эти черты стали определяющими для всей на­шей шахматной школы.

 

Чистка и забота о смене

В 1934 году исполнилось десять лет с тех пор как был ликви­дирован Всероссийский шахматный союз и избрано Исполни­тельное бюро шахматной секции ВСФК, бессменным руководи­телем которого стал Н. Крыленко. За это время, благодаря поддержке государства и профсоюзов, произошел огромный рост числа организованных шахматистов, а числом мастеров и перво­категорников СССР превзошел ведущие шахматные страны мира. Следующая таблица это ярко показывает:

Год

Число организо­ванных шахматистов

1 категории

Мастеров

1923

2—3 тысячи

50

7

1924/25

40 тысяч

90

12

1929

150 тысяч

150

25

1934

свыше 500 тысяч

Около 300

43

Столь большое число любителей шахмат потребовало разра­ботки и введения квалификационной системы, единого квали­фикационного билета: ведь кроме высококвалифицированных шахматистов, указанных в таблице, были еще игроки низших категорий — второго, третьего, четвертого и пятого разрядов.

Всего 43 мастера на полмиллиона организованных шахматис­тов — это сравнительно небольшое число. Их можно было разде­лить на три группы — на тех, кому нет еще тридцати лет, не достигших еще пика своих успехов; на тех, кому нет еще соро­ка-сорока пяти, находящихся на пике успехов; и старше сорока пяти, чей пик успехов уже позади.

Как раз в 1934 году на страницах шахматных журналов раз­вернулась дискуссия на тему — какова должна быть сила советс­кого мастера. После того, как в передовой статье журнала «Шах­маты в СССР» этот вопрос был поднят, там же в поддержку требований об ужесточении правил присвоения этого высшего шахматного звания выступили ведущие наши мастера М. Бот­винник, Г. Левенфиш и П. Романовский. В то время партией в промышленности был брошен лозунг «догнать и перегнать капи­талистические страны». Его и взяли за основу авторы статьи: «Наша цель — помочь нашим кадрам мастеров разрешить в шах­матной области задачу огромной важности — догнать и перегнать буржуазных шахматистов».

Для этого они предложили провести чистку рядов мастеров и лишить этого звания всех тех, кто не удовлетворяет поставлен­ным ими же повышенным требованиям. В предлагаемом мероп­риятии нетрудно увидеть аналогию с партийными чистками, регулярно проводимыми в те годы с целью очищения от «классово чуждых и враждебных элементов».

Исполбюро немедленно откликнулось на это предложение, и для его разработки была создана специальная комиссия под председательством члена Исполкома Ф. Сулковского. В нее вош­ли Ботвинник, Гинзбург, Григорьев, Зубарев и Романовский. Комиссия решила проверить всех мастеров возраста до пятиде­сяти лет. Рассматривались их выступления за пять лет, начиная с 1 января 1930 года. Окончательный список мастеров должен был быть утвержден Исполкомом.

С критикой предполагаемого проекта выступил мастер Ф. Бо- гатырчук, по профессии врач-рентгенолог. Он справедливо ука­зал, что проект совершенно не учитывает интересы мастеров непрофессионалов. По его мнению, звание мастера должно вообще присуждаться пожизненно. Богатырчук также отметил, что циф­ра 50 лет взята с потолка.

Однако его мнение не было учтено. После проведенной про­верки решением Исполбюро 14 мастеров (32% от общего их чис­ла) были переведены в первую категорию, а двум мастерам пред­ложили в течение года подтвердить свое звание.

Сейчас хорошо известно, что после 40—45 лет, за самым ред­ким исключением, успехи шахматистов начинают снижаться. Поэтому с научной точки зрения именно этот возраст должен был быть назван предельным. А из числа пострадавших пять человек были этого возраста. К тому же оправдался прогноз Бо- гатырчука — большинство исключенных составили непрофесси­оналы. Так Смородский (1888 г. р.) был военным, А. Куббель (1889 г. р.) служил бухгалтером, Выгодчиков (1892 г. р.) — стати­стиком, Розенталь (1890 г. р.) был врачом, а Сергеев (1897 г. р.) — инженером.

Двое пострадавших — Модель и Рохлин являлись друзьями члена комиссии Ботвинника, но он, видимо, придерживался ста­ринной поговорки «Платон мне друг, но истина дороже».

Из этих 14 исключенных самым несправедливым было реше­ние относительно первого и единственного мастера Сибири и Дальнего Востока Петра Измаилова (1906 г. р.). Окончив инсти­тут, он работал в геологоразведочных партиях, более полугола проводил в тайге. В 1929 году, когда он стал мастером, Измаилов вошел в четверку сильнейших шахматистов страны, но начиная с 1930 года смог принять участие лишь в одном турнире, где мож­но было подтвердить мастерское звание. И вместо того, чтобы предоставить ему хотя бы еще одну попытку, дать еще год для подтверждения, у него это звание отняли. А из двух мастеров, кому был на год продлен срок,— Константинопольский (1910 г. р.) не только подтвердил свое звание, но вскоре стал одним из силь­нейших мастеров страны, а другой — известный теоретик Созин (1896 г. р.) не смог этого сделать и впоследствии отошел от шах­мат. Не говоря уже о чувстве обиды, которое должны были ис­пытывать все исключенные, эта чистка принесла больше вреда, чем пользы. К счастью, она оказалась первой и последней.

А четверо исключенных, кому в то время не было и сорока лет, смогли впоследствии снова стать мастерами.

«Шахматная горячка», возникшая еще во время международ­ного турнира 1925 года, конечно, заразила пионеров и школьни­ков. Однако в основном детские шахматы развивались стихийно, главным образом на местах. Только в 1934 году по инициативе газеты «Пионерская правда» было решено провести на зимних школьных каникулах первый всесоюзный детский турнир. Ему предшествовали отборочные соревнования в различных городах страны, охватившие около ста тысяч школьников. Только в од­ном Ленинграде в турнирах участвовало свыше 14 тысяч ребят.

В финал командного турнира вышли школьники Москвы, Ленинграда, Минска и Ростова-на-Дону. В своих группах они выиграли все матчи. Борьба в финале, несмотря на короткую дистанцию, была исключительно упорной. Ни одной из команд не удалось избежать поражения. Ленинград проиграл Москве, Минск — Ленинграду, а Москва — Ростову и Минску. В итоге победителем вышла команда Ленинграда, которой было вруче­но почетное знамя «Комсомольской правды». Второе место за­няла команда Ростова-на-Дону, на пол-очка опередившая мос­квичей.

В индивидуальном турнире победил ивановский школьник Шлопак, в дальнейшем ничем себя не проявивший, а вторым стал будущий мастер В. Люблинский из Москвы. Победители соревнований награждались кроме грамот лыжными костюмами, свитерами, коньками, фотоаппаратами и т. п. Все это было от­нюдь не лишним: в то время подобные вещи можно было приоб­рести только по ордерам.

На торжественном закрытии турниров его участники (конеч­но, с подачи взрослых) послали приветствие отцу и учителю — великому Сталину (такая форма окончания любых массовых меро­приятий тогда начала входить в моду). Они обещали «бороться за то, чтобы догнать и перегнать капиталистические страны в обла­сти техники шахматной игры».

Весьма примечательно, что в том же 1934 году в Германии на открытии матча на первенство мира Алехин — Боголюбов было тоже послано приветствие, правда, не самому фюреру, а его ми­нистру пропаганды г-ну Геббельсу!

Второе первенство прошло, как и первое, в дни зимних кани­кул 1936 года. Как и раньше, игрались командные и индивиду­альные турниры. В Ленинград приехали команды 24 областей страны. Каждая из них состояла из четырех человек: двух шахма­тистов, девочки-шахматистки и шашиста.

Уже в отборочных турнирах произошла сенсация — в одной из групп победила команда Киевской области, оставив позади ленинградцев. Не менее сенсационными стали итоги финала — москвичи снова смогли занять только третье место. Их на пол­очка опередили команды Азово-Черноморского края и Одессы. В турнире мальчиков победил представитель Ленинградской об­ласти Рентер, третьим был будущий гроссмейстер Болеславский.

Где-то в середине 30-х годов власть обратила внимание на воспитание молодежи, и повсеместно стали сознаваться Дворцы и дома пионеров и школьников. Как правило, в них возникали шахматные кружки и шахматные клубы. Могу засвидетельство­вать, что когда я в 1935 году увлекся шахматами, в Москве уже были, по крайней мере, три детских шахматных клуба — на ста­дионе Юных пионеров, в доме пионеров Хамовнического района и в доме пионеров Замоскворецкого района. А в 1936 году от­крылся Московский дворец пионеров, где тоже начал работать шахматный клуб. Дворцы пионеров тогда же возникли в Ленин­граде, Киеве, Минске, Тбилиси: их шахматные клубы стали на­стоящей кузницей кадров.

В начале января 1938 года в Ленинграде прошло третье всесо­юзное первенство. Соревнования проводили в Аничковом двор­це: эта резиденция российской императрицы стала Ленинградс­ким дворцом пионеров и школьников. В них приняли участие команды 18 крупнейших городов страны.

В группе юношей первенствовал будущий чемпион мира Ва­силий Смыслов (Москва), в группе мальчиков чемпионом уда­лось стать мне.

Конечно, всесоюзные соревнования явились прекрасной шко­лой для всех их участников, но регламент соревнований оказался исключительно трудным: в финале пришлось играть по две партии в день. Только чисто игровое время составило 8 часов, что для многих было непосильной нагрузкой. Так явный фаворит турни­ра мальчиков талантливый ростовчанин Марк Стольберг в фина­ле явно сдал и смог занять лишь пятое место.

Более до войны всесоюзных первенств среди школьников не проводилось.

 

В Москве и Ноттингеме

Массовые соревнования, организуемые регулярно профсою­зами, привели к тому, что в 1935 году общее число их участников составило 700 000. Это был своеобразный рекорд, вполне достой­ный Книги Гиннесса. По числу организованных шахматистов СССР намного превосходил все другие страны. А результаты матча Ботвинника с Флором и турнира мастеров с участием Эйве пока­зали, что наши лучшие мастера не уступают сильнейшим миро­вым гроссмейстерам. И Крыленко решил, что пора устраивать международное состязание, сравнимое с международным турни­ром 1925 года. Он поставил этот вопрос на заседании Президиу­ма ВСФК при ЦИК СССР, и было принято решение провести такой турнир в начале 1935 года в Москве. Среди приглашенных иностранцев были экс-чемпионы мира Капабланка и Ласкер, грос­смейстеры А. Лилиенталь (Венгрия), В. Пирц (Югославия), Р. Шпильман (Австрия), Г. Штальберг (Швеция), С. Флор (Че­хословакия), а также чемпионка мира среди женщин, нередко успешно выступавшая в мужских турнирах В. Менчик. Из совет­ских мастеров персональное приглашение получили М. Ботвин­ник, П. Романовский, К. Кан и чемпион Закавказья В. Гоглидзе, первый грузинский шахматист, завоевавший звание мастера. Ос­тальные восемь мест были разыграны в 9-м первенстве страны в Ленинграде на рубеже 34—35-го годов. В этом турнире блеснули представители старшего поколения: первое-второе места раздели­ли Г. Левенфиш и И. Рабинович, на третьем-четвертом вместе с Н. Рюминым был Ф. Богатырчук. Однако последующие четыре путевки завоевала молодежь — В. Алаторцев, Г. Лисицын, В. Рагозин и В. Чеховер.

Важность, которая придавалась Второму Московскому меж­дународному турниру, подчеркивало то, что его почетным пред­седателем был секретарь ЦИК СССР А. Енукидзе, но все орга­низационные проблемы легли на плечи председателя Оргкомитета Крыленко и ответственного секретаря Оргкомитета В. Ере­меева.

Учитывая большой интерес москвичей, да и не только моск­вичей, предстояло выбрать такое помещение, которое вмещало бы достаточно большое число зрителей и в тоже время было удобно для участников.

Остановились на Музее изящных искусств (ныне Музей изоб­разительных искусств им. Пушкина). Было что-то символичное в том, что лучшие представители шахматного искусства творят сре­ди произведений великих мастеров живописи и скульптуры про­шлого.

Правда, с первым туром произошел конфуз: зрителей пришло свыше четырех тысяч, и порядка было мало. Однако вскоре все наладилось. Уже в первом туре случились две сенсации — Бот­винник в 12 ходов победил Шпильмана, попавшего на дебютную заготовку, а Капабланка на 30-м ходу просрочил время в проиг­ранной позиции против Рюмина. Тот вообще выиграл первые три партии, но затем в лидеры вышел Ботвинник, набравший в семи турах шесть с половиной очков. В дальнейшем борьба за победу в турнире шла между ним и Флором. Перед последним туром они делили первое-второе места. Флору предстояло играть с Алаторцевым, Ботвиннику с Рабиновичем. А теперь предоста­вим слово Ботвиннику:

«Стук в дверь, и входит Николай Васильевич Крыленко.

— Что скажете,— спрашивает он,— если Рабинович вам про­играет?

—Если пойму, что мне дарят очко, то сам подставлю фигуру и тут же сдам партию...

Крыленко посмотрел на меня с явным дружелюбием:

—   Но что же делать?

—Думаю, что Флор сам предложит обе партии закончить миром: ведь нечто подобное он сделал во время нашего матча...

Я хитро усмехнулся.

—К тому же он может бояться, что Рабинович мне “сплавит” партию.

Тут же заходит С. Вайнштейн: Флор предлагает две ничьи.

Крыленко просиял. Рабинович дал согласие, но Алаторцев уперся — решил поиграть на выигрыш. Посоветовались с Фло­ром.

—   Пусть играет. Будет ничья...

Началась игра. Несмотря на запрещение Крыленко, я первый предлагаю ничью. Задача Флора была сложной, так как Алатор­цев все же умудрился попасть в трудное положение, но честный Флор сделал ничью».

Насчет этических проблем, связанных с предварительным соглашением на ничью в последнем туре, мы еще поговорим специально в дальнейшем, а сейчас вернемся к турниру. Треть­им был экс-чемпион мира Эм. Ласкер. Старейший участник турнира (ему было уже 67 лет) не проиграл ни одной партии и победил своего старого соперника Капабланку. Последний ока­зался только на четвертом месте. Пятым был Шпильман, а 6—7-е места поделили Кан и Левенфиш. В первой десятке, вместе с Лилиенталем, оказались Рагозин и Романовский. Первый из них получил специальный приз за лучший результат против иностранцев — 6 очков из 8. Самое же важное, что в отличие от турнира 1925 года советские участники в сумме набрали более 50% очков. Всего на пол-очка, но более.

За этот успех Ботвиннику было присвоено звание гроссмей­стера, а нарком тяжелой промышленности С. Орджоникидзе пре­мировал его легковой машиной: «за умелое сочетание техничес­кой учебы с мастерством шахматной игры», как было сказано в постановлении. В то время Ботвинник уже был аспирантом По­литехнического института.

Турнир исключительно широко освещался в средствах массо­вой информации. Газеты печатали подробные отчеты о каждом туре, о результатах сообщалось по радио. И неудивительно, что шахматы тогда привлекли многих московских школьников. Сре­ди них был и я, ученик 6-го класса. Сыграв в школьном турнире, я получил начальную, пятую категорию, и был счастлив, полу­чив квалификационный билет.

Ласкер вместе с женой прибыл в Москву из Лондона, где он проживал в скромном пансионе. После прихода нацистов к влас­ти в Германии он был вынужден покинуть родину, бросив все — квартиру, дачу, сбережения. Ласкер обратился к Крыленко с просьбой разрешить ему переехать в Москву. Во время турнира этот вопрос был решен. В центре города ему предоставили от­дельную квартиру. С. Флор и А. Лилиенталь нашли в Москве подруг жизни и тоже остались жить в Москве.

Вскоре по окончании турнира произошло еще одно важное событие — начала регулярно выходить (один раз в 5 дней) шах­матно-шашечная газета «64», в которой широко освещалась шах­матная жизнь страны.

Следующий международный турнир пришлось ждать недо­лго. Как рассказывал Ботвинник, в начале 1936 года он написал Крыленко письмо, в котором, проанализировав итоги соревно­вания 1935 года, предложил провести в Москве новый турнир.

Как он объяснял, в 1935 году играли и сильные гроссмейстеры, и мастера, уступающие им в классе, и по итогам этого соревно­вания трудно судить о подлинной силе каждого участника. Иное дело турнир, где встречаются лишь сильнейшие. Поэтому Бот­винник предложил пригласить в новый турнир пять сильней­ших иностранцев и отобрать пять лучших советских мастеров. Он утверждал, что это будет настоящей проверкой и хорошей тренировкой.

Однако здесь возникала проблема — как отобрать эту пя­терку. Конечно, наиболее справедливым было бы устроить спе­циальный отборочный турнир, однако, видимо, посчитали, что времени для него нет, и пошли по пути персональных пригла­шений. Советскими участниками стали Ботвинник, Кан, Левенфиш, Рагозин и Рюмин. Первые четверо — согласно ре­зультатам турнира 1935 года. Последний, по-видимому, как чемпион Москвы.

Конечно, были и недовольные этим решением. В первую оче­редь Романовский, разделивший 9—10-е места с Рагозиным. Был недоволен сильнейший мастер Украины Богатырчук, много по­зднее писавший, что его не пригласили из-за того, что он систе­матически обыгрывает Ботвинника. Выражал недовольство и Алаторцев — второй призер чемпионата страны 1933 года. Он даже спрашивал Крыленко, почему его не пригласили, и, как расска­зывала его жена, получил ответ: будто бы Ботвинник заявил — «Если пригласят Алаторцева, я играть не буду!»

Из иностранцев вновь пригласили Капабланку, Ласкера, Флора и Лилиенталя. Хотели добавить хотя бы одного из молодых аме­риканцев, но Файн и Решевский отказались от участия из-за того, что сроки турнира почти совпадали с чемпионатом США. И вместо них добавили Э. Элисказеса, сильнейшего шахматиста Австрии.

На этот раз соревнование, проходило в Колонном зале Дома Союзов. Игра продолжалась 7 часов, с одним часовым переры­вом. После первой половины турнира лидировал Капабланка, а преследующие его Ботвинник, Ласкер и Рагозин отставали на полтора очка. Во втором круге Ботвиннику удалось сократить разрыв до пол-очка перед последним туром. Однако после фини­ша разрыв между ним составил очко. Третьим был Флор, отстав­ший от второго призера на два с половиной очка. Четвертым стал Лилиенталь, а пятым — Рагозин. Лишь шестое место занял за­метно сдавший к концу соревнования Ласкер. Турнир проходил в июне. В Москве стояла сильная жара, кондиционеров тогда еще не было, и от жары страдали и сами участники, и многочислен­ные зрители.

Подводя итоги турнира, Ботвинник писал:

«На сей раз советские участники сыграли лучше, чем в 1935 го­ду,— зарубежные участники не продемонстрировали очевидного перевеса, а испытание было серьезным. Цель соревнований была достигнута — появилась уверенность в силе советских мастеров, можно было с надеждой взирать в будущее...»

Строго говоря, оценку Ботвинника можно принять лишь с большой натяжкой. В отличие от предыдущего турнира совет­ские участники проиграли матч иностранцам со счетом 43 : 47, то есть набрали менее 50% очков. Из наших шахматистов своим результатом могли быть довольны лишь двое: Ботвинник, опе­редивший своего уже постоянного конкурента С. Флора, и Ра­гозин, вошедший в первую пятерку. Остальное трио, разделив­шее вместе с Элисказесом 7-10-е места, вряд ли было удовлетворено итогами турнира. Однако для Ботвинника уже стало привычным, говоря «Мы — советские участники», подра­зумевать фактически только себя.

Вот Капабланка, несомненно, был доволен: он не только за­воевал первый приз, но наконец-то опередил своего старого кон­курента Ласкера. На радостях экс-чемпион мира совершил боль­шую гастрольную поездку по Украине, посетив Киев, Днепропетровск, Одессу и Харьков, причем первый раз в своей жизни летал на самолете. Перед этим он прямо на аэродроме попросил листок бумаги и... написал завещание.

Позднее, вернувшись в Нью-Йорк, Капабланка рассказывал своей жене Ольге, по происхождению русской, что на одном из туров в Москве побывал сам Сталин. Он будто бы сидел за зана­веской, но экс-чемпион с ним встретился и разговаривал. Впро­чем, других свидетельств о посещении Иосифом Виссарионови­чем турнира нет.

В 1936 году Ботвинника ждало новое испытание. Еще в нача­ле года он получил приглашение на крупный международный турнир в Ноттингеме, в который наряду с четырьмя англичанами были приглашены все сильнейшие шахматисты мира — чемпион мира М. Эйве, три экс-чемпиона — Алехин, Капабланка и Лас­кер, а также Флор, Файн, Решевский, Боголюбов, Видмар и Тар- таковер. Крыленко добился разрешения на поездку и отправил в Англию положительный ответ.

— Николай Васильевич, может быть, можно послать со мной жену? — обратился Ботвинник к Крыленко. Тот видел: когда жена Ботвинника появилась в Москве на последних турах, его игра значительно улучшилась.

Однако в то время выезд за границу был исключительным событием, а с женой тем более. Подобные вопросы решались на самом верху. Однако при помощи Крыленко проблема была ре­шена.

В Ноттингеме долгое время лидировал чемпион мира Эйве, а Ботвинник его преследовал. Как рассказывает Ботвинник, в сво­бодный день перед одним из туров к нему в номер зашел Ласкер.

— Я сейчас живу в Москве — заявил он,— и как представи­тель Советского Союза, считаю своим долгом играть завтра на выигрыш против Эйве, поскольку играю белыми...

В Ноттингеме Ласкер выступал не слишком успешно: возраст давал себя знать.

— Что вы, что вы! — Ботвинник даже замахал руками и добавил: — Милый доктор, если вы сделаете ничью, это будет хорошо.

Ласкер облегченно вздохнул:

—   Ну это дело простое.

И, пожав Ботвиннику руку, Ласкер удалился.

А на следующие день экс-чемпиону мира удалось победить Эйве и сильно помочь не только нашему гроссмейстеру, но и Капабланке. К последнему туру они оба вышли в лидеры. Хотя Ботвинник играл с несильным англичанином Винтером, а Капаб­ланка с Боголюбовым, обе встречи завершились ничьей.

За выступлением Ботвинника в Ноттингеме следила вся стра­на. Он еще раз доказал, что является одним из сильнейших шах­матистов мира. Ведь позади него были и Эйве, и Алехин, и Лас­кер, и молодые американцы Решевский и Файн. Турнир примечателен еще тем, что четыре участвовавшие в соревновании англичанина сыграли все партии между собой вничью и при этом заняли четыре последних места.

Советская пропагандистская машина использовала выдающийся успех Ботвинника «на всю катушку».

Сначала в печати появилось письмо Ботвинника Сталину.

В Центральный Комитет ВКП(б) Товарищу Сталину

Дорогой, родной, любимый наш учитель и руководитель!

С сознанием величайшей ответственности ехал я на междуна­родный шахматный турнир в Ноттингем отстаивать честь со­ветского шахматного искусства в наиболее ответственном из шах­матных состязаний, которые знал шахматный мир за последние годы.

Горячее желание поддержать честь советского шахматного мастерства заставляла меня вкладывать в игру все силы, все зна­ния, всю свою энергию.

Я бесконечно рад тому, что могу доложить: представитель советского шахматного искусства разделил в турнире первое мес­то вместе с бывшим чемпионом мира Капабланкой.

Это могло произойти лишь потому, что я чувствовал за собой поддержку всей моей страны, заботу нашего правительства и на­шей партии и прежде всего ту повседневную заботу, которую про­являли и проявляете Вы, наш великий руководитель и вождь, чтобы поднять на неслыханную высоту нашу великую родину и выпесто­вать из нас, представителей советской молодежи, здоровую, радос­тную смену во всех областях нашего социалистического строитель­ства. Одушевленный данным Вами великим лозунгом «догнать и перегнать», я рад, что смог реализовать его хотя бы на том ма­леньком участке, бороться на котором мне доверила наша страна.

Михаил Ботвинник Лондон, 29.VIII.36 г.

Много позднее Ботвинник отрицал, что он сам писал это письмо. Вот что он рассказывал:

«Николай Васильевич принимал меня чрезвычайно доволь­ный, подробно расспрашивал о турнире.

— Ваше письмо товарищу Сталину мы направили на дачу, и сразу же была наложена резолюция: “В печать”,— сказал Крылен­ко. Собственно все это он и организовал. Тогда все писали письма Сталину о своих достижениях. Крыленко меня изучил вполне и понимал, что по скромности сам я писать не буду, а отсутствие письма может нанести ущерб шахматам. Еще когда я был в Лондо­не, меня вызвал к телефону Д. Гинзбург, сотрудник «64».

— Мы получили ваше письмо,— сказал он.— Но все же, мо­жет, у вас есть какие-либо исправления, и поэтому я вам его прочту...

Я, конечно, смекнул, в чем дело, выслушал письмо и сказал, что все правильно, дополнять и изменять нечего. Тогда письмо и было направлено Сталину».

Главная партийная газета страны «Правда» победе Ботвинни­ка посвятила передовую статью. В ней, в частности, говорилось: «СССР становится классической страной шахмат. Знаменитые шахматные мастера Западной Европы и Америки с изумлением и завистью смотрят на рост нашей шахматной культуры. Ничего похожего нет в их странах. Никто не может соперничать с нашей страной в развитии шахматного движения».

Насчет «изумления и зависти» можно сомневаться, но в ос­новном эти утверждения были правильны. И объяснялись наши успехи следующим образом: «Единство чувств и воли всей стра­ны, огромное влияние и забота о людях советской власти, Ком­мунистической партии и прежде всего товарища Сталина — вот первоисточники побед советской страны...»

Возвращение Ботвинника было обставлено с большой пом­пой. Уже на границе, в Негорелом, его встречали журналисты и репортеры, в Минске, на вокзале, его приветствовала большая толпа любителей шахмат, а в Москве, на площади Белорусского вокзала, состоялся митинг.

Постановлением ЦИК Союза ССР Ботвинник был награж­ден орденом «Знак Почета» «за выдающиеся достижения в облас­ти шахматного искусства».

А теперь снова предоставим слово самому Ботвиннику:

«В те времена ордена вручались на заседании Президиума ЦИК СССР. М. И. Калинин был в отпуске, и председательствовал А. Червяков. Сначала он поздравил большую группу военных и вручил им ордена. В это время за столом президиума появился Н. Крыленко, и подошла моя очередь. Председательствующий стал говорить обо мне, объяснять, почему правительство решило отметить мои достижения, и заявил:

— Ботвинник награждается орденом потому, что его успех в Ноттингеме способствует...— тут он запнулся, но заключил: — делу социалистической революции.

Вот это была похвала!»

Так Михаил Ботвинник встал в первые ряды героев того вре­мени. Таких, как летчик Валерий Чкалов, как шахтер Алексей Стаханов, как скрипач Давид Ойстрах.

 

В чем сумбур?

В начале 1936 года в № 3 журнала «Шахматы в СССР», в котором, кстати, сообщалось о предстоящем III Московском меж­дународном турнире, появилась резкая критическая статья «Сум­бур в композиции». Ее авторами были ответственный редактор журнала Л. Спокойный — профессор, преподававший филосо­фию, и М. Ботвинник, после турнира 1935 года ставший чрезвы­чайно популярным в стране и пользовавшийся огромным автори­тетом. Уже в самом названии статьи нетрудно увидеть желание авторов провести аналогию с разгромным материалом «Сумбур вместо музыки», опубликованном ранее в «Правде»: это была жестокая критика и обвинения в формализме выдающегося композитора XX века Дмитрия Шостаковича.

«...Давно наступило время,— заявляют авторы,— пересмот­реть идеологические позиции наших композиторов и указать им на их заблуждения и ошибки. Вначале целесообразно заняться этим шахматистам-практикам...» Соглашаясь с тем, что компози­ция — родная сестра практической партии, авторы далее патети­чески вопрошают — «так кому же, как не брату поучать родную сестру, если она сбилась с правильного пути». «Основное в шахматах — практическая игра»,— безапелляционно утверждают они. «Все остальное: теория дебютов, задача, этюд играют подчинен­ную роль и нам нужны лишь поскольку, поскольку они помога­ют развитию практической игры».

Определив свое весьма утилитарное понимание задачи и этю­да, авторы немедленно «берут быка за рога»: «Все современное течение в композиции, в первую очередь в двухходовке, которая с исключительным вниманием насаждается советскими компози­торами, может быть определено двумя словами — формалисти­ческое трюкачество».

Заканчивалась статья вполне в духе того времени: «...форма­лизму в задачной композиции должна быть объявлена беспощад­ная борьба, как это сделано уже на фронте искусства».

Если мы углубимся в историю шахмат, то увидим, что, на­пример, этюды появились, как только шахматисты стали запи­сывать и собирать интересные случившиеся в партиях позиции. Первые известные нам этюды датируются IX веком. Что же каса­ется задач, где условием является мат в определенное число хо­дов, то они появились значительно позже, только в XIII веке. Появление таких условных задач уже означало отход от практи­ки. Тогда же появились условные задачи и другого рода, где мат нужно было дать или определенной фигурой, или на заранее за­данном поле. Наконец, родились задачи на обратный мат, про­тиворечащие самому смыслу игры: в них нужно было заставить противника дать мат.

Уже тогда шахматная композиция вышла на самостоятельный путь и развивалась далее, иногда приближаясь к практической игре, а иногда отдаляясь. Вот это отдаление от практики Спокой­ный и Ботвинник обозвали формализмом и призвали к крестово­му походу против него.

Композиторы попытались защищаться. Вскоре в том же жур­нале был напечатан ответ известного проблемиста М. Барулина. Его статья называлась «Сумбур в мыслях», в ней он пытался отстаивать самостоятельный путь заданной композиции.

Рядом был опубликована краткая реплика Спокойного и Бот­винника. Она начиналась словами, что читатели сами разберутся, где же сумбур — в композиции или в мыслях авторов,— а закан­чивался неприкрытой угрозой:

«Если т. Барулин мнит свою заданную деятельность абсолют­но автономной и самодовлеющей, то тем хуже не для массового шахматного движения и не для композиции, которая будет раз­виваться именно по линии связи с шахматной партией, тем хуже для т. Барулина и ему подобных композиторов, неизвестно кому нужных. Теория искусства для искусства в СССР решительно осуждена и нашим заданным композиторам это хорошо известно. Мы полагаем, что Исполбюро Всесоюзной шахсекции скажет по этим вопросам свое веское слово, которое определит дальнейшее развитие нашей этюдной и заданной композиции».

И «веское» слово было сказано: «Считать необходимым пере­строить работу советской шахматной композиции таким обра­зом,— говорилось в постановлении Исполбюро,— чтобы она при наличии свободы идейного творчества протекала в общих рамках шахматного реализма и тесной связи с практической шахматной партией».

«От советских композиторов требуется только одно — состав­лять такие задачи, которые были бы по-настоящему интересны, то есть оригинальны, трудны и богаты шахматным содержанием. Такие задачи нужны шахматным массам».

«С трюкачеством, безыдейностью и пренебрежением к запро­сам шахматных масс должно быть раз и навсегда покончено».

Решение Исполбюро было опубликовано в № 3 журнала «Шахматы в СССР» за 1937 год, когда волна репрессий и показа­тельных процессов, начатых после убийства Кирова, достигла своей кульминации. Еще ранее, в № 8 журнала за 1936 год, в том самом, где на первой странице было опубликовано письмо Бот­винника Сталину, рядом соседствовала передовая статья с угро­жающим названием «Трепещите, враги народа». Она была посвя­щена процессу над троцкистами и начиналась следующими словами:

«Свершилось правосудие: разящий меч революции отсек го­лову мерзкой гадине контрреволюционного терроризма. Уничто­жена главная шайка растленных мерзавцев, мечтавшая задержать бег истории...» А далее звучала неприкрытая угроза:

«Подобное отребье контрреволюции будет выявлено до кон­ца! От могучего гнева сталинской семьи народов не укроется ни один опричник троцкизма. И горе тем, кто в сердце своем затаил подлость измены, кто продолжает копить злобу против победно­го шествия социализма».

Весьма знаменательно, что начиная с этого номера журнала исчезла фамилия его ответственного редактора Спокойного. Он оказался троцкистом и был репрессирован. Стоит добавить, что в последнем номере журнала за 1936 год отсутствует указатель, рассказывающий о содержании журнала за год. Видимо, редакция получила указание не упоминать имени Спокойного.

Мне думалось, что Ботвинник должен был стыдиться потом своей статьи, во всяком случае, ее безапелляционного уничтожа­ющего тона. Ан нет! Он ее привел в своем четырехтомнике, вы­пущенном в 1987 году, правда, сопроводив небольшим предисло­вием:

«Статья “Сумбур в композиции” написана вместе с профес­сором Л. Ф. Спокойным. Он преподавал философию, был тогда редактором журнала “Шахматы в СССР”, однако шахматистом слабым. Поэтому шахматную часть статьи писал я, идеологичес­кую — Спокойный.

Вследствие этого читатель найдет здесь то, чего в других моих статьях нет. Уже даже название имело “политическую” окраску: незадолго до этого в “Правде” была опубликована статья “Сум­бур вместо музыки” с малооправданной критикой в адрес велиrого нашего музыканта Д. Шостаковича. Впрочем, должен ого­вориться, что критика в обсуждаемой статье о композиции и сейчас представляется мне вполне принципиальной и обосно­ванной.

Единственное, что я сейчас уже не могу принять,— отрица­тельное отношение к заданной композиции. Хотя задачи в извес­тной степени независимы от практической игры, они несомненно способствуют популярности шахмат».

Заметим, что популярности шахмат способствуют любые за­дачи, независимо от того, близки они к практике или нет. Глав­ное, чтобы они привлекли внимание решателей, заинтересовали, заставили бы поломать голову над их решением.

В этой книге к композиции нам придется возвращаться еще не раз. Как мы уже говорили, казалось бы, такая далекая от политики область шахмат в нашей стране оказалась на арене оже­сточенной, можно сказать, даже классовой борьбы. Так уже в следующем году было обнаружено, что в издававшемся в фашис­тской Германии журнале по композиции «Die Schwalbe» («Лас­точка») напечатаны оригинальные задачи трех советских авторов Р. Александрова, А. Ротиняна и Р. Кофмана. Немедленно после­довали оргвыводы — Александрова и Ротиняна вывели из состава ленинградской комиссии по композиции и исключили из шах­матной организации страны. Кофмана, пославшего свою задачу два года назад и больше с немецким журналом не сотрудничав­шего, на полгода дисквалифицировали. Р. Александрова также уволили с поста редактора отдела журнала «Шахматы в СССР».

Специальным постановлением Исполбюро шахсекции был так­же установлен строгий порядок — отныне задачи и этюды в ино­странные журналы надлежало направлять в централизованном по­рядке — исключительно через редакцию газеты «64».

 

Верховный главнокомандующий

Я уже рассказывал, что на третьем всесоюзном съезде в 1924 году заместитель народного комиссара юстиции Н. В. Крыленко был избран председателем Исполбюро шахсекции при ВСФК. Как и почему это произошло?

Дело в том, что в те годы референтом Крыленко был некий М. М. Греков — большой любитель шахмат. Узнав об этом, Кры­ленко стал приезжать на работу намного раньше, чем нужно, чтобы успеть сыграть с ним хотя бы одну партию.

Однажды Греков привел его в клуб госслужащих, место встречи сильнейших шахматистов Москвы. После этого Крыленко стал регулярно посещать шахматный кружок этого клуба, принял там участие в турнирах, но, самое важное, познакомился с Н. Григо­рьевым, В. Ненароковым, В. Блюменфельдом, А. Рабиновичем и другими, стал широко известен в московских шахматных кругах.

Когда возник вопрос о создании новой шахматной организа­ции, члены кружка обратились к Крыленко с просьбой возгла­вить организационный комитет по созыву третьего объедини­тельного съезда. Более авторитетную фигуру трудно было тогда найти. Соратник Ленина, профессиональный революционер, при­нимавший активное участие в Октябрьской революции, первый Верховный главнокомандующий Российской армии! И в последу­ющие годы Крыленко занимал высокие и ответственные посты — был председателем Верховного трибунала, прокурором РСФСР.

Персонально Крыленко в заслугу может быть поставлено про­ведение трех крупных международных турниров, 1925, 1935 и 1936 годов. Средства на проведение этих дорогостоящих меро­приятий мог достать только он.

С его помощью в 1924 году был открыт журнал с красноре­чивым названием «64. Шахматы и шашки в рабочем клубе». Журнал долго не окупался и продолжал существовать только благодаря Крыленко. Однако, будучи политиком, фанатично преданным марксизму-ленинизму, Крыленко не мог не политизировать шах­маты. Это стало той ценой, которую заплатили шахматы за госу­дарственную и профсоюзную поддержку.

Весьма примечательно, что организаторы массовых соревнова­ний стали обращать внимание на социальный состав участников. Так в итогах массовых турниров, проведенных в начале 1929 года редакцией «Комсомольской правды» совместно с МК ВЛКСМ, специально отмечалось, что в них приняло участие 57% рабочих, 17% служащих, 26% учащихся. Из них 55% беспартийных и 45% партийных.

По этому поводу Крыленко писал:

«Эти цифры чрезвычайно характерны в том отношении, что представляют собой безусловно новый этап нашего шахматно­шашечного движения. Никто не может после этого говорить о том, что остался пустым, неосуществленным лозунг, данный нами еще в 1924 г. на заре нашего организованного шахматно-шашеч­ного движения: “Дорога шахматам в рабочую среду, шахматы — в рабочую массу».

Однако политизация шахмат нравилась далеко не всем. И когда «Шахматный листок» в том же 1929 году разослал читателям анке­ту, в которой среди других был вопрос: «Чем вы объясняете сни­жение тиража журнала?», то были получены следующие ответы:

«Шахматы для шахмат,— пишет один читатель,— статьи Кры­ленко и его подпевал вносят распад и раскол в среду организации и сулят гибель дела, а не расцвет. Примечание к статье Кмоха о матче (речь идет о матче Алехин — Боголюбов на первенство мира.— Ю. Л.), что Алехин и Боголюбов для нас антиобществен­ники, не способствуют успеху “Шахматного листка”». Другой читатель предлагает: «...Избавить читателей от глупых статей Кры­ленко, зря занимающих место». Третий отмечает: «Журнал не политический, а шахматный, поэтому должен касаться только шахмат». Четвертый констатирует: «Много ненужной и бесполез­ной политики, ничего общего с шахматами не имеющей».

Любопытен следующий ответ: «Как шахматист-любитель, я требую от своего журнала большего углубления в шахматы: о политике я могу читать в газетах и других журналах».

В ответ на вопрос: «Какие новые отделы вы считаете нужным открыть в журнале?», один из читателей отвечает: «Взамен рево­люционного, возглавляемого товарищем Крыленко, усилить от­дел шахматных партий». Или еще один ответ: «Желательно ста­тьи Крыленко видеть не в “Шахматном листке”, а в других журналах, больше содержанию статей соответствующих».

Подобных отзывов, видимо, было немало. И это вызвало по­явление в «Шахматном листке» большой (4 полосы) и гневной передовой самого Крыленко, к тому времени ставшего прокуро­ром РСФСР, под названием «Еще о политике в шахматах». Чисто по-прокурорски он отметил, что только анонимным характером анкеты можно объяснить эту своеобразную политическую «сме­лость» отвечающих. «Пламенный трибун революции», как иногда называли Крыленко, немедленно дает политическую оценку по­добным ответам:

«...Эти люди, вопящие теперь против политики, на самом деле тем самым творят политику, только политику иную, чем та, которую творим мы, политику враждебную нам и враждебную трудящимся массам».

А отсюда вытекает финальный абзац статьи:

«Исполбюро будет еще с большей резкостью подчеркивать политические моменты в своем руководстве, еще более резко про­водить лозунг Шахматы — орудие политики. С этого момента,— снова по-прокурорски угрожающе заключает Крыленко,— сто­ронники лозунга Шахматы вне политики — наши враги».

В статье Крыленко говорится и о судьбе журнала «Шахматы», с 1922 года издававшегося шахматистом, литератором и истори­ком Н. И. Грековым. Отметив ряд достоинств журнала — акаде­мизм, теоретическую ценность помещаемых в нем комментариев к партиям и статей, он называет и его основной недостаток — «журнал принципиально аполитичен, за все время в нем не было помешено ни одной политической статьи». И тут в Крыленко снова проснулся прокурор: «Для той категории политиков, о ко­торой мы писали выше, этот журнал был находкой — он объек­тивно был центром, вокруг которого они группировались, он был их политическим знаменем. И недаром же в ряде анкет пи­шут о том, что если политика будет занимать место в “Шахмат­ном листке”, они уйдут в “Шахматы”. Мы можем их разочаро­вать. “Шахматы” больше существовать не будут!», не без злорадства отвечает Крыленко.

Казалось, после всего сказанного об этом журнале критике будет подвергнут его издатель — редактор Греков. Однако здесь неожиданно у Крыленко проявляются человеческие нотки. Он заявляет, что не считает нужным проявлять по отношению к Грекову какие-либо репрессивные меры. «Н. И. Грекова мы не хотим заподозрить в каком бы то ни было отношении, он — достаточно известная фигура в шахматной среде, и данных, кото­рые бросили бы на него какую-либо тень с какой-либо стороны, у нас нет». Крыленко даже предложил трудоустроить Николая Ивановича...

Здесь стоит остановиться на экономическом положении стра­ны. После отмены НЭПа и начала коллективизации, а затем и индустриализации оно значительно ухудшилось. Проводимые с кавалерийским наскоком преобразования шли с трудом, вызывая недовольство самых различных слоев населения. И чтобы исклю­чить всяческое сопротивление, в конце 20-х — начале 30-х годов И. Сталин, ставший фактически единоличным диктатором, про­водит один за другим ряд громких политических процессов — «Шахтинское дело», «Промпартии», «Крестьянской партии» и меньшевиков. На всех этих процессах государственным обвини­телем выступает Крыленко. У процессов есть и другая цель — свалить вину за неудачи на капиталистическое окружение, остат­ки недобитых классовых врагов, «вредителей» и политических противников. С этой точки зрения «меньшевики» явились иде­альной мишенью. Среди тех, кто попал на скамью подсудимых, оказался проблемист с мировым именем Л. Б. Залкинд, руково­дитель Всесоюзного объединения любителей задач и этюдов. О судьбе Льва Борисовича Залкинда и о положении дел с компо­зицией мы уже рассказывали раньше. Отметим только, что по отношению к собрату-шахматисту Крыленко на процессе не про­явил ни малейшего снисхождения. Для фанатика-коммуниста он был политическим врагом и, значит, заслуживал самого сурового наказания. Ему впаяли 8 лет лагерей.

Дело меньшевиков было последним процессом, на котором Крыленко выступал в качестве государственного обвинителя. В 1931 году его назначили народным комиссаром юстиции РСФСР, освободив от обязанностей прокурора. То ли Сталину не нравилась его прямолинейность и отсутствие гибкости, то ли самому Крыленко хотелось освободиться от этой работы. Будучи наркомом юстиции, он занимался вопросами так называемой «социалистической законности». Как написано в энциклопедичес­ком справочнике «СССР» издания 1979 года — «Один из первых руководителей советской юстиции Крыленко дал правильную мар­ксистскую трактовку права, его материальной обусловленности, классовой сущности, назначения».

Однако там не написано, что он поддерживал постулат Вы­шинского, гласящий: «Для признания обвиняемого виновным в измене Родине, шпионаже и диверсии, в любом контрреволюци­онном преступлении никаких доказательств не требуется. Доста­точно одного признания вины самим обвиняемым». А как мы знаем, признания выколачивались любыми способами, в том числе истязаниями и пытками. «На органах юстиции,— писал Крылен­ко в 1935 году,— лежит задача предвидеть все возможные вылаз­ки классового врага, умело распознать их и направить против врага мощное оружие репрессий, которое дано им в руки». Не­смотря на то, что Крыленко не раз демонстрировал свою лояль­ность сталинскому режиму, его звезда начинает закатываться. Так на XVII съезде партии (1934 г.) его не выбрали в ЦК. Это был тревожный сигнал.

Осенью 1935 года я впервые посетил Московский шахматный клуб, который находился тогда на Ильинке, в помещении Народ­ного комиссариата юстиции. Там в первый и единственный раз я увидел Крыленко, который, переходя от стола к столу, наблюдал за игравшимися партиями. Он оказался небольшого роста, с бри­той, гладкой как бильярдный шар большой головой. На нем был темно-синий френч, а на ногах сапоги. Меня поразили его глаза, большие, с красноватым оттенком. Много позднее я понял, что это были глаза систематически не высыпавшегося человека.

И было от чего! В конце 1934 года убили С. М. Кирова, и Наркомат юстиции готовил показательные процессы троцкистов и бухаринцев. Крыленко оставался одним из немногих уцелев­ших соратников Ленина. Понимал ли он, что и над ним нависает разящий меч сталинского правосудия? В начале 1938 года в «Прав­де» появилась карикатура — лобастый человек, в котором легко можно было узнать руководителя советских шахмат, в альпинис­тском снаряжении, с ледорубом в руке, сидя на пеньке, играет в шахматы. Как известно, Крыленко, кроме шахмат, активно зани­мался альпинизмом, сам совершал высокогорные восхождения. Из газеты можно было узнать, что работа Наркомюста подверг­нута на сессии Верховного Совета страны самой жесткой крити­ке. И когда был опубликован новый состав правительства, Кры­ленко в нем уже не оказалось.

А 4-й номер газеты «64» от 20 января не содержал ни одного слова о шахматах. Он целиком был посвящен итогам сессии Вер­ховного Совета СССР и решениям очередного Пленума ЦК ВКП(б). Постановление Пленума называлось так: «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о фор­мально-бюрократическом отношении к апелляциям: исключен­ных из ВКП(б) и о мерах по устранению этих недостатков». В этом решении говорилось, что еще не вскрыты и не разоблаче­ны отдельные карьеристы-коммунисты, старающиеся отличиться и выдвинуться на исключениях из партии, на репрессиях против членов партии, старающиеся застраховать себя от возможных об­винений в недостатке бдительности путем применения огульных репрессий против членов партии».

Этот номер еще был подписан Крыленко как ответственным редактором, но уже через два номера его фамилия исчезает и заменяется обтекаемым словом «редколлегия». Тогда же в Моск­ве среди шахматистов пронесся слух, что Крыленко арестован.

В воспоминаниях В. Иванова-Разумника («Тюрьма и ссыл­ки», Нью-Йорк, 1953 г.) упоминается что он сидел с Крыленко в одной камере в Бутырках, и место руководителя советских шах­мат было под нарами.

Историк А. Антонов-Овсеенко так рассказывает о последних днях Крыленко: «Пять дней он сдавал дела диввоенюристу Н. М. Рычкову, работавшему до этого в бригаде Ульриха. Потом Крыленко уехал на дачу.

Неожиданный звонок из Кремля, голос Сталина: “Слушай, Николай Васильевич, ты не расстраивайся. Мы тебе доверяем. Продолжай порученную тебе работу над новым кодексом”.

В ту же ночь группа оперативников НКВД окружила дачу и арестовала бывшего наркома. Опирался ли Сталин в этом случае на революционное правосознание, теперь уже не установить. Но Крыленко он уничтожил. Николая Васильевича застрелил в под­вале на улице 25 Октября лично Ульрих».

Остается добавить, что В. Ульрих был одним из самых крова­вых палачей Сталина, председателем Военной коллегии Верхов­ного суда страны.

Со смертью Крыленко шахматы лишились не только автори­тетного руководителя, но и могущественного покровителя. Мос­ковский шахматный клуб немедленно был выдворен из помеще­ния, принадлежащего прокуратуре. На стадион Юных пионеров был переведен с Арбата клуб шахматно-шашечного мастерства ВЦСПС. Издательство «Физкультура и спорт» уменьшило число выпускаемой по шахматам литературы. Да и спорткомитеты стали сокращать число шахматных инструкторов. Наконец, еще по­зднее, в «Правде» появился фельетон «Голос пинг-понга», в ко­тором содержались нападки на газету «64» и на шахматистов. Впрочем, эта атака на шахматы не носила долгосрочного характе­ра и не нанесла шахматному движению существенного вреда.

Имя Крыленко, первого руководителя советских шахмат, на­долго исчезло из шахматной печати, а книга «Матч Ботвинник — Флор» с портретом Крыленко и его предисловием была изъята из библиотек. И лишь во времена Хрущева после XX съезда КПСС он был реабилитирован.

 

Большой террор

Наступил 1937 год. Сталин публично заявил, что жить стало лучше, жить стало веселее. Действительно, жить стало немного лучше — были отменены карточки, в магазинах можно было ку­пить некоторые продукты. В Москве произошло большое собы­тие — открылась первая линия метро. А вот с весельем дело обстояло хуже: вокруг один за другим начали исчезать люди.

Самое страшное — пропал и мой отец. Он служил бракером в тресте Экспортлес, большую часть года проводил в командиров­ках на лесоразработках, то в Котласе, Архангельской области, то в Юрьевце и Кинешме на Волге, то в Тейкове Ивановской обла­сти. В его обязанности входил отбор древесины для производства целлюлозы. В Экспортлесе скопом посадили все руководство: они были связаны с заграницей, поэтому их обвинили в шпионаже. Заодно замели и всех остальных...

Забегая несколько вперед, скажу, что отцу несказанно повез­ло. Когда в 1938 году народного комиссара внутренних дел Н. Ежова, с помощью которого Сталин взял страну в «ежовые рукавицы», заменил Л. Берия, наступило некоторое послабление. Пленум ЦК осудил «перегибы», Ежов, как и его жертвы, исчез. А на свободу выпустили часть тех, кто еще не успел получить срок. Среди них был и мой отец.

Вспоминаю красивого стройного мальчика, с кем мы весной и в начале лета 1936 года регулярно сражались в шахматы в ЦПКиО. Звали его Юра Каменев. А потом он исчез. Навсегда...

Так получилось, что уже после войны я узнал об его несчаст­ливой судьбе. Сын проходившего по процессу троцкистов Лео­нида Каменева, он после расстрела отца был выслан с матерью в Нижний Новгород. Там он иногда встречался за шахматной дос­кой с другим московским школьником, приехавшим в Нижний к тетке на летние каникулы. Тот мне и рассказал, что произошло далее. Однажды к его тетке прибежала Юрина мать и со слезами умоляла, чтобы та разрешила ее сыну хотя бы неделю у нее по­жить. Однако, опасаясь за свою участь, тетка отказала. Л когда через несколько дней этот мальчик отправился к Юре, то ни его, ни его матери там уже не оказалось...

Совсем недавно я узнал, что мать Юры, сестра Л. Троцкого, была расстреляна в 1941 году в Орле, а Юра умер от тифа в лагере.

В разгар репрессий Сталин заявил, что сын за отца не отве­чает, но карательные органы чаще придерживались другой по­говорки — «яблоко от яблони недалеко падает».

Вспоминаю, что много позже, когда я уже учился в МВТУ им. Баумана, одному из окончивших студентов выдали характе­ристику, в которой были такие слова: «Своевременно сообщил в деканат, что его отец арестован как “враг народа”

В моем архиве до сих пор хранится текст неоконченной партии, начатой в том же злосчастном 1937 году. Белые Юрий Авербах. Черные — Борис Эмиль Август Джоунопатеро. То была партия по переписке. Черными играл калужский шахматист Борис Швай- ковский, молодой человек лет на десять меня старше. Не знаю, почему он выбрал столь странный псевдоним.

Было только известно, что Борис увлекается эсперанто и ве­дет оживленную переписку с заграницей.

Наша партия длилась недолго — всего десять ходов. А затем письма от него приходить перестали. Позднее я узнал, что Борис был арестован и исчез...

Весной 1936 года, в течение нескольких вечеров, в шахмат­ном клубе стадиона Юных пионеров проходил конкурс решений задач и этюдов, привлекший много ребят. Душой и организато­ром этого мероприятия был проблемист Петр Муссури, молодой красавец брюнет в дымчатых очках. На подведение итогов кон­курса ему удалось привести самого экс-чемпиона мира Эмануила Ласкера, и я, оказавшись в числе призеров, получил первый шах­матный трофей — «Учебник шахматной игры» с автографом авто­ра. А победителем этого необычного соревнования стал будущий гроссмейстер Владимир Симагин.

Сам Муссури считался неплохим композитором. Начав зани­маться составлением задач, главным образом двухходовок, он к 1936 году опубликовал 125 произведений, из которых около пя­тидесяти были удостоены отличий.

Звездным часом Петра Степановича как журналиста, несом­ненно, стал турнир в Ноттингеме. Впрочем, об этом лучше послу­шать непосредственного свидетеля происходившего Михаила Бот­винника.

«Вместе с П. Муссури едем в Париж. Муссури был греческим подданным, но жил в Москве, сотрудничал в газете “64” и со­ставлял шахматные задачи. Когда в Москве Н. Крыленко полу­чил разрешение на выпуск специального бюллетеня, посвящен­ного турниру, надо было срочно послать корреспондента в Ноттингем. Проще всего это было сделать, послав Муссури, по­скольку он был иностранцем, и вот Муссури в Ноттингеме. Работал он без устали и передавал в Москву много материала. Когда мы вместе с Капой ехали в поезде Ноттингем — Лондон, Муссури уговорил кубинца продиктовать примечания к двум партиям».

Вернувшись в Москву, Петр Степанович выступает с лекция­ми, делится своими впечатлениями о турнире. Затем в журнале «Шахматы в СССР» (№ 10, 1936) появляется его очерк «Три недели в Ноттингеме». Заканчивался он так: “Мистер Муссури,— кричат мне.— Москва! К телефону”. Москва! Вот где умеют це­нить шахматы и шахматное мастерство!»

Мог ли он предположить, что этот его замечательный очерк станет последним?

И в Париже Муссури время даром не терял. В первом фев­ральском номере «64» за 1937 год сообщается, что газетой фран­цузских коммунистов «Юманите» объявлен международный конкурс составления двухходовых задач, судья конкурса — П. Муссури. А в последнем номере «64» за февраль публикуются итоги конкурса составления двухходовок за 1936 год. Задача, со­ставленная П. Муссури совместно с Л. Гугелем, отмечена первым почетным отзывом.

Дальше — тишина. Начиная с марта 1937 года фамилия Мус­сури напрочь исчезает со страниц шахматных изданий. Исчезает и сам Петр Степанович. Уже в 90-е годы я спросил старейшину российских композиторов А. Гуляева, что произошло с Муссури, он ответил так:

« Муссури погиб, несправедливо обвиненный в шпионаже. Я был с ним близко знаком, нас связывал общий интерес к ком­позиции. Однако я не знал, на что и где он жил, был ли женат. Ни о чем другом, кроме шахмат, мы с ним не разговаривали.

То, что он — иностранец и что его арестовали, в 37-м году вос­принималось как обычное явление...»

А ответ на свой вопрос о судьбе Муссури я нашел в газете «Вечерняя Москва» от 5 ноября 1994 года. В опубликованном там под рубрикой «Жертвы Компартии — КГБ» расстрельном списке № 30 Донского кладбища значится и Петр Степанович Муссури, 1911 года рождения, проживавший на 3-й Миусской улице, арес­тованный 20 марта и расстрелянный 1 августа 1937 года. Рядом в том же списке значится Миссури Анна Петровна (1888 г. р.) проживавшая по тому же адресу и арестованная в тот же день. Нет сомнения, что фамилия Анны Петровны просто искажена, и весьма вероятно, что это — мать Петра Степановича...

Не исключено, что невинная корреспондентская поездка в Англию оказалась роковой и для Муссури, и для его матери.

Репрессиям подверглись и другие советские композиторы. Был арестован и осужден как враг народа, один из братьев Платовых — Михаил, работавший инженером. Трагическая участь ожидала и друга Ботвинника Сергея Каминера, выдающегося композитора, выросшего уже в советское время. Он был инженером-химиком, работал в тресте «Союзхиммонтаж».

Вот что рассказывает Ботвинник:

«Была осень 1937 года. Я играл в Москве матч на первенство СССР с Г. Левенфишем. Неожиданный телефонный звонок, и в номер гостиницы “Националь” является Сережа Каминер.

— Здесь, в тетради,— говорит он,— все мои этюды, некото­рые еще недоработаны. Возьмите их себе. Боюсь, что у меня они пропадут.

Увы, тревога оказалась обоснованной...»

Каминер был расстрелян в 1938 году.

Уже после смерти Сталина, когда началась реабилитация всех людей, кто был незаконно репрессирован, Ботвинник известил, что тетрадь Каминера у него. И в 1981 году были, наконец, опубликованы его этюды.

В 1938 году был расстрелян один из братьев Куббелей — Арвид. Он был и прекрасным составителем задач, и мастером практической игры. Работал скромным бухгалтером. Его жене сообщили, что он осужден на десять лет без права переписки. Сейчас мы знаем, что это на самом деле означало расстрел.

И еще одна трагическая история, произошедшая далеко от Москвы, в культурном центре Сибири Томске.

Петр Измаилов в 18 лет становится чемпионом Поволжья, затем чемпионом Сибири и в 22 — первым чемпионом РСФСР. Перед ним открывается прекрасное будущее, его включают в число участников VI первенства СССР. Соревнование это проходило по трехступенчатой системе. Измаилов успешно сыграл в предва­рительной группе, в полуфинале разделил 1-2-е с Каном, опере­див Ботвинника и победив его в личной встрече. Финальный турнир должен был состоять всего из 4 человек, однако по непо­нятной причине ему пришлось уехать. Тем не менее, Измаилову было присвоено звание мастера, он стал первым шахматистом обширного региона от Урала до Дальнего Востока, удостоенным этого высокого звания.

Успешно окончив Томский университет, Петр Николаевич начал работать в геологоразведочных партиях. Времени на шах­маты не оставалось, поэтому редкие его выступления в турнирах уже не так успешны.

Л теперь послушаем его сына, который на страницах журнала «Шахматы в СССР» (№ 1—3, 1999 г.) рассказал о горестной судьбе своего отца:

«Магь вспоминала, что в день ареста отец позвонил ей днем с работы и предупредил, чтобы не волновалась: он при­дет позже, чем обычно, так как его пригласили зайти в местное НКВД, чтобы уточнить какие-то незначительные вопро­сы. Это был их последний разговор. Из стен НКВД он уже не вышел...»

Когда много позднее сын Измаилова познакомился с делом отца, то написал:

«Прочитанное потрясло своей абсурдностью. Он обвинялся в том, что состоял в “контрреволюционной троцкистско-фашист­ской террористической организации” (какой набор слов! — Ю. Л.), возглавляемой профессором Индустриального института Галаховым, которая ставила целью свержение существующего строя и установление фашистской диктатуры, причем во главе государ­ства организация хотела поставить не кого-нибудь, а ближайшего сподвижника Гитлера Розенберга, того самого, который после войны по решению Нюрнбергского трибунала был приговорен к смертной казни.

Организация якобы планировала убийство Сталина и его бли­жайших соратников. Даже поездка отца на последний турнир была представлена как попытка установить связи с аналогичной организацией в Ленинграде: он якобы участвовал там в совеща­нии, на котором намечалось убийство Жданова»

Хотя Измаилов виновным себя не признал и в последнем слове заявил, что ни в какой контрреволюционной организации не состоял, пресловутая тройка приговорила Петра Николаевича к расстрелу. А спустя 20 лет в его деле появилась справка, выдан­ная Военной коллегией Верховного суда СССР, в которой были такие слова:

«Приговор Военной коллегии от 28 апреля 1937 года в отно­шении Измаилова П. Н. по вновь открывшимся обстоятельствам отменен, и дело прекращено за отсутствием состава преступ­ления.

Измаилов П. Н. реабилитирован посмертно».

Где он похоронен неизвестно.

Остается добавить, что жену Измаилова на 8 лет отправили в Магадан, а двухлетнего сына поместили в ясли, из которых его потом забрала бабушка.

В том же 1937 году Эм. Ласкер выехал из Москвы в Нью-Йорк. Как всегда, его сопровождала жена. Официальной причи­ной отъезда, как писали биографы экс-чемпиона, было желание его жены повидать детей от ее первого брака, живших в Америке. По случайности в день отъезда его посетил мастер Дуз-Хотимир- ский, но Ласкер не сказал ему, что уезжает. Мне кажется, что события в Москве — такие как исчезновение Муссури, с кото­рым он был близок,— напомнили ему то, что он уже видел в Берлине в 1934 году. И Ласкер решил, пока не поздно, покинуть нашу страну.

Массовые репрессии, организованные Сталиным после убий­ства Кирова и достигшие своего максимума в 1937 году, оказали огромное влияние на все советское общество: возникла атмосфе­ра всеобщей подозрительности, когда любое неосторожно сказан­ное слово могло быть истолковано как «антисоветская агитация и пропаганда».

Это привело к моральной деградации, к появлению метаста­зов наушничества и доносительства. Это особенно проявилось в 1941 году, в самом начале войны. И шахматисты не явились исключением. Так в Ленинграде был арестован и расстрелян как немецкий шпион Георгий Степанов, за год до этого получивший звание мастера. Когда в 1939 году наступил короткий период дружбы с фашистской Германией, на свою беду он вспомнил, что его отец — немец по фамилии Шнейдеман. И он поменял свою такую типичную русскую фамилию на немецкую. По делу Сте­панова в НКВД был вызван в качестве свидетеля Романовский. Как он впоследствии рассказывал, у следователя в руках было письмо-донос, и Романовский успел заметить, что донос написан характерным почерком одного из ленинградских шахматистов.

В то же время в Москве были арестованы сотрудники шах­матных изданий — Михаил Барулин, секретарь Центральной ко­миссии по шахматной композиции, известный шахматный ком­позитор, удостоенный еще в 1934 году звания мастера, и художник Юрий Юзепчук, который в течение десяти лет, с 1931-го по 1941-й, рисовал карикатуры и шаржи почти на всех ведущих шахматистов страны. Если про первого известно, что он умер в ГУЛАГЕ в 1943 году, то второй просто ушел в небытие...

Трагична судьба первого латвийского гроссмейстера Влади­мира Петрова, русского по национальности. Он играл в Ростовс­ком полуфинале, когда разразилась война, и уже не мог вернуть­ся в Ригу, так как Латвия была быстро оккупирована немецкими войсками. Приехав в Москву, он стал работать переводчиком на Всесоюзном радио. Сыграл в нескольких турнирах: в чемпионате Москвы 1941/42 года — 2-е место, в турнирах мастеров в Москве и Свердловске 1942 года — 2-е место. В том же году он был арестован, пробыл некоторое время на Лубянке. Один из его сокамерников, Альфред Мирек, написавший книгу о своем пре­бывании в тюрьме, рассказывал, что Петров не мог понять, за что его арестовали. Следователя особенно интересовали его кон­такты с Западом, ведь до 1940 года, когда Латвия «доброволь­но» вошла в Советский Союз, он участвовал в целом ряде круп­ных международных соревнований, включая также и Олимпиаду 1939 года в Буэнос-Айресе.

Особое совещание приговорило его к 10 годам исправитель­но-трудовых лагерей. В 1946 году его жена, оставшаяся в Риге, пыталась выяснить дальнейшую судьбу латвийского гроссмей­стера. Ей ответили, что он умер по пути в ГУЛАГ. Однако в 1989 году, когда в нашей шахматной печати были опубликованы статьи о Петрове, КГБ ответило, что на самом деле он умер в Котласе в 1943 году от воспаления легких. Однако еще позже из Грузии пришло сообщение, что будто бы ссыльный гроссмейстер работал на руднике в Чиатурах. Там он и умер. Так или иначе, место, где похоронен Петров, до сих пор неизвестно.

 

В предвоенные годы

X чемпионат страны проходил в апреле и мае 1937 года в Тбилиси. Ботвинник его пропустил, готовя кандидатскую дис­сертацию. В турнире победил представитель старшего поколения Григорий Левенфиш, хотя все последующие высокие места были заняты молодежью. Левенфишу уже было под пятьдесят, но он как бы переживал в шахматах вторую молодость. Крыленко от­каз Ботвинника не понравился, и вскоре он объявил о проведе­нии матча между экс-чемпионом и чемпионом СССР. Надо было определить, кто у нас в стране самый сильный.

Долгое время в матче лидировал Ботвинник, но на финише Левенфишу удалось сравнять счет и сохранить звание чемпиона. Вопрос, кто же все-таки сильнейший, не нашел ответа.

Второй призер чемпионата Вячеслав Рагозин, приятель Бот­винника, был послан играть в сильном двухкруговом матч-тур­нире, где участвовали также Капабланка, Файн, Решевский, Керес, Флор, Элисказес и Петров. Турнир рекламировался как соревнование кандидатов в чемпионы мира и закончился побе­дой самого молодого его участника Пауля Кереса, на очко опере­дившего Ройбена Файна. Далее встали Капабланка с Самуэлем Решевским. Сало Флор оказался пятым, а Рагозин разделил пред­последнее место с Эрихом Элисказесом.

Как ни странно, но эта неудача подняла реноме Ботвинника. Она показала, что пока только Ботвинник может с успехом иг­рать за рубежом. Вопрос, кто должен представлять советские шах­маты на мировой арене носил яркую политическую окраску. Кры­ленко считал своей целью завоевание советским шахматистом звания чемпиона мира. И относительная неудача Ботвинника в матче с Левенфишем, несомненно, должна была его насторожить: Левенфиш был одного возраста с Капабланкой и на четыре года старше Алехина.

Осенью 1938 года в Голландии намечался двухкруговой тур­нир восьми сильнейших шахматистов мира. Возник вопрос, кто должен представлять там нашу страну — Ботвинник или Левен­фиш. Поскольку вопрос этот решался за кулисами, представим мнение некоторых лиц.

Ботвинник писал, что Левенфиш настаивал, чтобы он пред­ставлял Советский Союз, но с ним все же не согласились. Корч­ной, много позднее, уже покинув СССР, утверждал, будто бы Ботвинник писал в ЦК партии, доказывая, что Левенфиш, вы­росший при Николае Втором, не должен представлять Советский Союз в таком престижном соревновании. А племянник Ботвин­ника Игорь признавал, что тот действительно обращался с пись­мами в ЦК партии, если считал, что это в интересах наших шах­мат. В то время Крыленко уже исчез, и Ботвиннику приходилось искать новых покровителей.

В итоге в Голландию отправился Ботвинник, а Левенфиш впоследствии жаловался, что он получил сильный моральный удар, который фактически закончил его шахматную карьеру.

О любопытных подробностях, связанных с этой поездкой, рассказывает сам Ботвинник:

«Снова прошу, чтобы меня послали с женой. Комитет физ­культуры сообщает что все в порядке, и мы приезжаем в Москву за документами. Отъезд завтра, но дают один паспорт, жене в паспорте отказывают. Что делать? Комитет физкультуры подчи­нялся тогда зампредсовнаркома Булганину. Это неплохо, мы по­знакомились в 1936 году в Париже, когда возвращались из Нот­тингема, тогда Булганин возглавлял делегацию Моссовета. Звоню его помощнику по Госбанку и объясняю положение.

— Хорошо,— говорит он,— я доложу товарищу Булганину».

В результате паспорт был получен, и Ботвинник уехал вместе с женой. Регламент турнира оказался трудным: его участники жили в Амстердаме, а туры проходили в различных городах стра­ны. Пожилым участникам — Капабланке и Алехину пришлось от этого хуже всего. Естественно, что в итоге победила молодежь: Керес и Файн разделили первое-второе места. Третьим стал Бот­винник, но в его активе были победы и над Капабланкой, и над Алехиным, который еще в конце 1937 года вернул себе корону чемпиона мира. Следующие три места разделили Алехин, Эйве и Решевский. На предпоследнем месте оказался Капабланка, на по­следнем — Флор.

Еще до начала турнира было объявлено, что его победитель получит преимущественное право на матч с Алехиным. Однако на открытии выступил сам чемпион мира и заявил, что будет играть с любым известным гроссмейстером, который обеспечит призовой фонд.

Как рассказывает Ботвинник, получив благословение нашего полпреда в Бельгии, на закрытии турнира попросил Алехина на­значить ему аудиенцию. Тот согласился. На следующий день, прихватив в качестве свидетеля Флора, Ботвинник появился в отеле, где жил Алехин. Можно себе представить, как себя чув­ствовал при этом Флор: за год до этого он сам договаривался о матче с Алехиным. Однако после того как Чехословакия была оккупирована нацистами, вопрос о его матче отпал.

Условия поединка были быстро согласованы. Вопрос о месте соревнования Алехин предложил решить Ботвиннику (но только не в Голландии), если же матч состоится в Москве, то за три месяца до него чемпион просил пригласить его в какой-нибудь турнир, чтобы приобщиться к московским условиям. Призовой фонд — 10 тысяч долларов.

—   А сколько должны получить вы? — спросил Ботвинник.

—   Две трети в случае победы.

—   То есть шесть тысяч семьсот долларов?

—   Да, конечно.

—   Эта сумма достаточна и при ином исходе матча?

Алехин засмеялся и кивнул головой.

Договорились, что когда все будет согласовано, в Москве объя­вят о предстоящем матче. До этого все держится в секрете. Вер­нувшись, Ботвинник встречается с Булганиным и рассказывает ему о своих планах. Тот порекомендовал написать письмо на имя председателя Совнаркома В. Молотова.

Через некоторое время фельдъегерской почтой пришел ответ: «Если решите вызвать шахматиста Алехина на матч, желаем вам полного успеха. Остальное нетрудно обеспечить.

Молотов».

В то время власть в стране была полностью сосредоточена в руках Сталина, поэтому Ботвинник считал, что телеграмма была продиктована самим «отцом народов».

Весной 1939 года в Ленинграде прошло XI первенство стра­ны. Лишь победив в последнем туре успешно конкурировавшего с ним дебютанта Александра Котова, Ботвинник обходит его на очко и становится после шестилетнего перерыва чемпионом СССР. Для него это очень важно: ведь вызов Алехину уже послан. Каза­лось, что матч Алехин — Ботвинник на мази, но судьба рассудила иначе. 1 сентября началась вторая мировая война...

Осенью 1940 года в Москве игралось XII первенство СССР. В результате соглашения между СССР и гитлеровской Германией прибалтийские республики, а также часть Польши (Западная Ук­раина и Западная Белоруссия) отошли к нам, и в турнире приня­ли участие П. Керес (от Эстонии), В. Петров (от Латвии), В. Микенас (от Литвы), Э. Гернстенфельд (от Польши). Среди участников были и другие новички: три молодых шахматиста, родившихся уже после революции,— И. Болеславский, В. Смыс­лов и М.Стольберг.

Я в то время был студентом, кандидатом в мастера, и меня пригласили поработать на турнире в качества демонстратора. По­этому я видел это соревнование не из зала, а из-за кулис. Скажу сразу, что мой кумир — Ботвинник поразил меня своей подозри­тельностью. Узнав, что среди демонстраторов есть кандидаты в мастера, он потребовал, чтобы мы не подходили ни к его столу, ни к столу Смыслова, видимо, опасаясь, что москвичи будут после­днему подсказывать. К тому же играл Ботвинник нервно, особен­но во второй половине турнира. Впоследствии он объяснял свою нервозность шумом в зале, который, кстати, всегда был перепол­нен: москвичи проявили к соревнованию большой интерес.

Как бы то ни было, но первое-второе места поделили И. Бондаревский и А. Лилиенталь, Смыслов стал третьим, Керес — четвертым, а Ботвинник и Болеславский заняли пятое-шестое места. Было объявлено, что между двумя победителями турнира состоится матч.

Ботвиннику снова нужно было доказывать, что он в нашей стране шахматист № 1.

В своих мемуарах он пишет, что им было послано письмо завотделом шахмат Спорткомитета СССР В. Снегиреву. В нем Михаил Моисеевич «иронизировал» по поводу того, что лиде­ром советских шахмат должен стать победитель матча Бондарев­ский — Лилиенталь, у которых не было высших шахматных достижений, в то время как у Кереса и Ботвинника они были.

По версии Ботвинника, «Снегирев и сам сознавал, что этот матч для противоборства значения не имеет; он понял мой намек и взялся за дело— как всегда бесшумно и энергично. Как он сумел убедить начальство — не знаю, он этого не рассказывал, но месяца через два было объявлено об установлении звания “абсо­лютного чемпиона” и проведения матч-турнира шестерых в че­тыре круга.

Смысл, который вложил Снегирев в понятие “абсолютный”, был ясен: именно абсолютный чемпион СССР должен играть матч с Алехиным».

Какое начальство сумел убедить Снегирев? Ведь, по словам того же Ботвинника, тогдашний председатель Спорткомитета Снегов относился к нему недружелюбно, да и вряд ли председа­тель Спорткомитета самостоятельно мог решить такой вопрос. Существует другая версия произошедшего: в Москве муссирова­лись слухи, что Ботвинник или кто-то из его покровителей на­писал письмо вождю ленинградских коммунистов Жданову, тог­да одному из самых влиятельных партийных деятелей страны. В тексте Ботвинника есть одно многозначительное слово «бес­шумно». Это означало, что ни один из участников предстоящего матч-турнира не ведал, что им снова скоро предстоит встретиться за шахматной доской. Лилиенталь, например, жаловался, что когда он получил из Москвы вызов, то думал, что его приглашают играть матч с Бондаревским. Ведь об этом уже было официально объявлено. Подготовился Ботвинник к матч-турниру, как сам он пишет, отлично. Вместе со своим тренером Рагозиным жил в доме отдыха Ленинградского горкома партии. Из-за того, что в XII чемпионате он страдал от шума и табачного дыма, то трени­ровочные партии играл при включенном радиоприемнике и спал в прокуренной комнате.

В соревновании, которое проходило частично в Ленинграде, а частично в Москве, Ботвинник победил весьма убедительно, вы­играв все матчи, Керес отстал на два с половиной очка, Смыслов финишировал третьим.

Как с торжеством заключил новый «абсолютный» чемпион СССР: «Стало ясно, кто должен играть с Алехиным».

Однако через два месяца гитлеровская Германия напала на Советский Союз и вопрос о матче Алехин — Ботвинник отпал сам собой...

 

 

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.

 

ООО «Шахматы»

Санкт-Петербург

время работы с 10-00 до 19-00

тел. 983-03-53 или 8-905-223-03-53

 SKYPE - Piterchess

 ICQ - 229-861-097

 VIBER: +79052230353

 info@64ab.ru