СКАЧОК ВВЕРХ
Турнирный опыт, приобретаемый с годами, делал мою игру все более солидной, уравновешенной. Не следовало недооценивать и положительное влияние нового семейного положения. В конце 1959 года я с легкостью выиграл международный турнир в Кракове и столь же легко взял первое место в полуфинале первенства СССР в Челябинске. Я приближался к новому чемпионату страны в хорошей форме.
Я не очень удачно начал турнир, но вскоре разыгрался. Мне везло: удавалось защищать и даже выигрывать трудные позиции; если я проводил неправильные комбинации, противники не замечали опровержения... Но кроме того, я выиграл несколько отличных партий, которыми горжусь и по сей день — у Смыслова, Полугаевского, Сахарова. Мои конкуренты Петросян и Геллер чуть поотстали. И вдруг — осечка. В партии с В. Багировым я взялся не за ту фигуру и сразу сдался... Времена меняются, меняются и нравы. 43 года спустя 3. Азмайпарашвили в партии против В. Малахова схватился не за ту фигуру, потом взял в руки нужную и сделал ею ход. Выиграл ту партию и стал чемпионом Европы. Прекрасный пример молодежи для подражания, тем более что Азмайпарашвили - ответственный работник ФИДЕ!
Но вернемся к моим — отсталым — временам.
В партии с Багировым я взялся не за ту фигуру. Не сделав ответного хода, я покинул сцену. Двухтысячная толпа болельщиков осталась в неведении — что произошло...
А что же случилось? Я взялся за слона аб. И осталось только сдаться...
После партии я рассказал журналистам то, что осталось у меня в сознании, то, что я запомнил. И примерно в таком вот виде оно появилось в печати: я рассчитывал вариант, где я сперва играл слоном сЗ, то есть брал ладью на е1, а следующим ходом играл слоном а6. Задумавшись, по рассеянности я собрался сделать второй ход вместо первого... Это, повторяю, то, что зафиксировало мое сознание. Проблемы подсознания применительно к шахматной игре тогда не разрабатывались.
Я постарался поскорее забыть ту партию и связанные с ней неприятные ощущения. Только через 40 лет, когда возникла идея написать свою биографию, мне захотелось еще раз критически взглянуть на заключительную позицию той важной партии, прочувствовать этот драматический момент моей шахматной жизни, понять - как и почему это случилось.
То, что я не заметил взятия на d6 в цейтноте — это можно понять и простить. Менее извинительно, что я прошел мимо этой возможности в анализе 2002 года. Впрочем, и этому найдется психологическое объяснение. Поставив перед собой задачу: найти психологическую причину моей ужасной ошибки в партии, я дал на нее ответ, а затем постарался подогнать решение к уже готовому ответу. Не вышло...
Очевидно, за доской я был недостаточно внимателен. День был для меня трудным: заболел ребенок, и нужно было помочь жене ухаживать за ним. А на сцене два приятеля-украинца разыгрывали комедию: Гуфельд бессовестно «сплавлял» партию другу — это меня очень злило... И теперь уже Геллер обошел меня на пол-очка. До конца турнира оставалось три тура. В отчаянной борьбе, пройдя через рифы проигрыша, я одолел Н. Крогиуса. Потом я играл черными с самим Геллером. Ему нужна была только ничья, и в решающий момент партии, когда следовало искать лучшее продолжение, он стремился лишь к повторению ходов. Я выиграл и эту партию. Теперь перед последним туром я опережал Геллера и Петросяна на пол-очка. Играю белыми с А. Суэтиным, но не уравниваю игру. Предлагаю ничью. Он отказывается и на моих глазах идет советоваться с моими конкурентами. Как потом стало известно, Петросян велел ему согласиться на ничью, а Геллер сказал: «Играй, ты его прибьешь!» В обоюдном цейтноте все перевернулось. Я получил лучший эндшпиль и при доигрывании выиграл партию. Петросян и Геллер, выиграв свои встречи, отстали на пол-очка...
С тех пор прошло 14 лет. С Бронштейном меня всегда связывали хорошие отношения; я пригласил его поработать вместе в рамках подготовки к матчу с Карповым. Однажды во время дружеской беседы он предался воспоминаниям:
—Помните, как в тот февральский вечер в 1960 году я сплавил Геллеру?
— Зачем?!
—Да во время тура я вдруг увидел, как беззастенчиво Крогиус сплавляет Петросяну. Оставить же последнего в одиночестве чемпионом страны было выше моих сил. В прекрасной позиции я некорректно пожертвовал фигуру и вскоре сдался.
— А я? Вы таким образом предавали и меня! — вскричал я.
—У вас было плохо. А Петросяну надо было помешать, — закончил Бронштейн.
После этого диалога, я надеюсь, читатель поймет - выиграть «по-честному» чемпионат СССР было равносильно подвигу!
Только закончился турнир, а ко мне приехал журналист Виктор Васильев — послушать мой рассказ о чемпионате, прославить меня. А я в эти дни продумывал — как, что случилось. И у меня сложилось впечатление, что не активной игре я обязан своим успехам, а умением защищаться. И на просьбу журналиста рассказать о себе, похвалить себя, я рассказываю — как это здорово, как интересно защищаться! Как завлекаешь противника идти вперед и наказываешь его потом за азартную игру... Журналист не пожалел красок. Его очерк обо мне «Возмутитель спокойствия» разошелся по всему миру. Отныне и на добрый десяток лет я приобрел славу убежденного, непревзойденного защитника. Мне же потом пришлось бороться против этого клише в печати и за доской.
Успех в чемпионате СССР вывел меня в ряды сильнейших гроссмейстеров мира. Шахматная федерация СССР предоставила мне возможность сыграть в двух неплохих международных турнирах. Не забыли меня и в Ленинграде. Благодаря моей победе моя семья весной того года переселилась из коммунальной квартиры в небольшую, но отдельную. Один международный турнир был проведен в Москве, другой - в Аргентине. Турнир в Буэнос-Айресе, посвященный 150-летию республики Аргентина, был по тем временам очень сильным. Там играли 14 гроссмейстеров. Лидерство захватил отлично игравший С. Решевский. Запомнился мне во время турнира прием, банкет в советском посольстве. Меня представили лауреату Ленинской премии мира Марии Роса Оливер. Она меня убеждала, что я обязан выиграть этот турнир, дабы не позволить американцу стать победителем. Вот как: и на южно-американском континенте просматривались щупальца советской пропаганды! Госпоже Оливер повезло. На финише Решевский немножко замешкался, и мне удалось его догнать.
После турнира группа гроссмейстеров отправилась по провинциям Аргентины и приняла участие в турнирах в городах Санта-Фе и Кордоба. Но не шахматной игрой запомнились мне эти поездки. Развитие моего политического сознания происходило крайне медленно, и мне приходилось в этом не раз убеждаться. В городе Кордоба организаторы устроили банкет по случаю окончания турнира. Меня посадили рядом с симпатичным на вид молодым человеком, который в приятельской манере стал задавать мне вопросы: «Скажите, почему советские понастроили военных баз по всему миру?» «А почему американцы имеют базы во всем мире?» — отпарировал я. «А зачем советские покорили народы Восточной Европы, сделали из них сателлитов?» Эту карту крыть было нечем. Я не выдержал и, как говорят японцы, потерял лицо. Я кричал не помню что, как в истерике. Сбежались организаторы, извинились за оплошность, рассадили нас.
И еще один случай. В городе Санта-Фе меня посетил один украинец. Лет 30 назад он уехал из Советского Союза. У него на Украине остался брат. Украинец написал мне адрес и дал долото, чтобы я переслал его брату. Мне трудно объяснить, что со мною случилось, но я так никогда и не послал долото по указанному адресу. Страх, необъяснимый страх оказаться соучастником какого-то заговора против СССР и прочую чушь в голове — это мне еще предстояло преодолеть...
Руководителем нашей делегации в Аргентине был Тайманов. Он сумел устроить так, что по пути домой мы три дня прожили в Риме за счет авиакомпании. Я рассказывал в Первой главе о своем комплексе отсутствия кровати. Я решил от него избавиться и в один из дней «римских каникул» купил за 300 долларов спальню, потом пошел в советское торговое представительство и заплатил 150 долларов за доставку.
Во время 28-го первенства СССР, которое проходило в Москве, я получаю телеграмму: «Ваша мебель прибывает в порт Николаев. Встречайте!» Моя мачеха Роза Абрамовна нашла каких-то дальних родственников в городе Николаеве. Было непросто поместить эту мебель в грузовик, потому что она оказалась какая-то нестандартная. Но, в конце концов, они с этим делом справились, и грузовик благополучно добрался до Ленинграда.
Почему я купил спальню в Италии? В Советском Союзе аналогичный мебельный гарнитур (только худшего качества, из ГДР, Венгрии или Польши, но не из капстран) стоил около 2000 рублей. На какие деньги я, молодой гроссмейстер, мог его купить? За победу в чемпионате СССР 1960 года я получил 250 рублей. А в Аргентине, разделив первое место с Решевским, заработал тысячу долларов. Так что у меня были деньги, и мебель обошлась сравнительно недорого. Если бы я привез валюту в СССР, то вынужден был бы обменять ее на чеки «Березки».
Осенью того года я впервые в составе советской команды участвовал в Олимпиаде, в Лейпциге. Попасть в советскую олимпийскую сборную было не только делом чести, но и прибыльно: за победу на Олимпиаде была установлена награда - каждый член команды получал 1500 рублей, то есть примерно 11 средних зарплат. Шла отчаянная борьба за попадание в команду. Интриги, заговоры были обычным явлением. Когда-то, в 1952 году чемпион мира Ботвинник в результате заговора не был включен в команду. Ботвинник до самой смерти так и не догадался, что душой заговора был маленький шахматист Александр Котов, который таким образом проложил себе дорогу в олимпийскую сборную!
Состав команды, поездки на турниры определяли работники Спорткомитета — или это был Батуринский, или Крогиус, или Бейлин, или Абрамов. Они решали совместно с зам председателя спорткомитета, ответственным за шахматы — Казанским, Ивониным, ранее Постниковым. Тем самым Постниковым, который вывел Смыслова в победители турнира претендентов 1953 года в Цюрихе - об этой истории рассказывает в своей книге «Давид против Голиафа» Бронштейн.
В рядах олимпийской команды я знакомился с гроссмейстерами — не с шахматной, а, так сказать, с общечеловеческой стороны. Вспоминается банкет после Олимпиады. Ботвинник, аскет, ради шахматных успехов отказавшийся от человеческих слабостей - алкоголя, курения, человек, который на протяжении десятков лет вел суровый спартанский образ жизни. А вот у него оказалась другая слабость— за столом он любил играть роль хозяина! «Давайте выпьем коньяку, — говорил он мне.
— Это хороший коньяк, армянский. Как ваша жена!» Поскольку жена Ботвинника тоже была армянка, я отпарировал: «Но позвольте, это хороший, это старый армянский коньяк, как ваша жена!» Этой фразой я прекратил поток его красноречия. Оказалось, Ботвинник обиделся. Он сообщил об этом руководителю нашей делегации Льву Абрамову, и по совету Абрамова я пошел к Ботвиннику извиняться. Не помню этой процедуры, но рассказывали, что Ботвинник был доволен. А я понял, что великие люди часто любят шутить, но неохотно принимают шутки на свой счет. А может быть, это касается только тех, у кого слабо развито чувство юмора?
И еще одно важное соревнование в конце года. Матчи между командами Москвы и Ленинграда проводились регулярно. На сорока досках, а то и больше. В 1958 году я встретился на первой доске с Бронштейном, с трудом свел обе партии вничью. А в конце 1960-го года сыграл две партии с Ботвинником. Он в это время тщательно готовился к матч-реваншу с Талем, ценил каждую партию с сильным противником. Я обыграл его 1,5:0,5. Вскоре через посредников мне пришло предложение Ботвинника — принять участие в его подготовке к матчу. Такое же предложение поступило и из лагеря Таля. Подумав, я отказал обоим. Не то, чтобы мне нечему было поучиться как у одного, так и у другого. Но меня же приглашали не учиться, а работать! И я считал: поскольку сам собираюсь бороться за мировое первенство, мое участие в том или другом лагере будет сродни шпионской деятельности. В конце XX века многие молодые гроссмейстеры были не склонны разделять мою точку зрения...
Как обычно, напряженно проходил и следующий, отборочный к межзональному чемпионат СССР. Лидировал Спасский, но в последних двух турах он проиграл — сперва мне, а потом Л. Штейну и не попал в призеры. Я, наоборот, выиграл две последние партии и занял второе место, на полочка отстав от победителя Петросяна. Сенсацией был успех молодого мастера Леонида Штейна. На следующий день после окончания турнира в реакционной газете «Советская Россия» появилась антисемитская статья известного писателя Сафонова под заголовком «Спасский должен играть в межзональном!»
Запомнился мне турнир еще одной историей. Странная игра в каждой встрече между Геллером и Гуфельдом привлекла внимание судей. А вот выдержка из итоговой статьи помощника главного судьи Григория Гольдберга: «...Судейская коллегия решила побеседовать с “проигрывающим” участником и получила заверения, что игра будет самая добросовестная. Когда эта партия состоялась и результат повторился, внутреннее чувство подсказывало, что у “виновного” сквозь серьезный вид просвечивает радость... поражения».
Из соревнований 1961 года мне запомнился командный чемпионат Европы в Оберхаузене. Не столько потому, что я показал там абсолютно лучший результат. А потому, что в моем «личном деле» появилось темное пятно — зам руководителя делегации, человек из КГБ, подсмотрел, что я позволил себе пригласить немку в кино. И хотя в кино мы не пошли, правонарушение состоялось.
В конце года я выиграл сильный турнир в Будапеште.
Опередил на два очка разделивших второе место Бронштейна и М. Филипа. По-видимому, Бронштейн был раздосадован своей относительной неудачей. Получив денежный приз, я отправился в магазин и купил себе на радость зимнее пальто. Впервые в жизни, в возрасте 30 лет я надел настоящее зимнее пальто! А Бронштейн, оглядев меня, произнес сухо: «Производит впечатление. Швейцары будут отворять дверь...»
Начало 1962 года. Межзональный турнир в Стокгольме, историческое событие!
Я всегда был в хороших отношениях со Штейном, но здесь в межзональном он был моим главным конкурентом. Мест на выход в турнир претендентов было много, но для советских не более трех. Геллер и Петросян шли впереди, а мы с Штейном вровень, поотстав от закадычных друзей. Все решал последний тур. Штейн проиграл отличную позицию Ф. Олафссону, а я наоборот — в обоюдном цейтноте спас проигранную позицию против Д. Яновского. Мне показалось, что Яновского готовил к партии Фишер — как противника в турнире претендентов он меня побаивался...
Турнир претендентов проводился на Кюрасао — колонии Голландии, маленьком острове в Карибском море, невдалеке от экватора. Петросян и его люди продумали все детали, чтобы достигнуть успеха. Руководителем делегации был Ю. Авербах - друг Петросяна, иногда и его аналитический помощник. Единственным тренером, приданным участникам турнира, был И. Болеславский, в будущем — личный тренер Петросяна. Предстояло сыграть 4 круга — 28 партий. Марафонская дистанция, да еще в тропических условиях. Петросян договорился с Геллером сделать без игры все ничьи в партиях между собой. В свою коалицию они уговорили вступить и Кереса. Сократить чудовищно длинную дистанцию на 8 туров было большим преимуществом перед другими участниками. Все же мне кажется, что Керес допустил ошибку. В то время он был сильнее всех. Делать ничьи со своими основными конкурентами ему было невыгодно. Будь он похитрее, узнав о сговоре Геллера с Петросяном, он должен был поискать другой союз.
В середине турнира в составе так называемой туристской группы приехали жены советских участников. Жена Петросяна активно включилась в помощь своему супругу. Судейская коллегия не раз делала ей замечания за попытки во время игры сообщать мужу мнение пресс-центра о его позиции.
Усталость медленно подкрадывалась к простодушным участникам турнира. Все слабее с каждой партией играл Филип, после третьего круга на почве страшной усталости заболел и выбыл из турнира Таль.
У меня усталость начала сказываться уже во втором круге. Я лидировал, но в конце второго круга грубым зевком проиграл партию Фишеру. Двухнедельный отдых после первой половины турнира в непривычных тропических условиях на острове Сан-Мартен не помог. В следующем круге я проиграл подряд трем лидерам. Это дало повод Фишеру по окончании соревнования заявить в прессе, что я был принесен в жертву советской делегацией. А выигрыш у меня во втором круге, разве Фишер заслужил его?! После турнира Фишер выступил в прессе и обвинил Геллера, Петросяна и Кереса в сговоре. Против него! Понятно, он был единственным, кто мог что-то сказать во всеуслышание. Но, как я себя помню, и до Кюрасао, и после того турнира мне приходилось бороться против всяческих трюков, тайных и явных — Петросяна. И Фишеру следовало быть объективнее. Сговор был задуман против Корчного, Фишера и Таля! И поскольку ни один из этих трех не оказался в своей лучшей форме, заговор достиг цели — все трое провалились! А решающей в борьбе за победу в турнире оказалась партия четвертого круга П. Бенко — Керес. Она была отложена с небольшим перевесом у Бенко. При посредничестве жены гроссмейстер Петросян принял участие в кропотливом ночном анализе. Бенко выиграл. Петросян вышел на матч с Ботвинником. Керес и Геллер отстали на полочка.