ИСТОРИЧЕСКИЕ МАТЧИ.

ПЕРВЫЕ ПОЕДИНКИ С А. КАРПОВЫМ

Очевидно, эта партия с ее мутящими разум ассоциация­ми надолго запомнилась Фур­ману. Наши встречи в дальней­шем были наполнены ожесто­ченной, кровопролитной борь­бой. Сейчас, когда я пишу это эссе, мне кажется, что Фурман — человек на редкость молчаливый, интроверт, но, как я заметил, обидчивый и с тягой к мщению! — находился под впечатлением, под мрачным впечатлением от этой партии десятки последующих лет...

Однако как сильнейшие шахматисты Ленинграда, про­фессионалы, занимающиеся общим делом, мы сблизились, часто анализировали вместе, вели иногда теплые, я бы ска­зал — дружеские беседы. На протяжении многих лет Фур­ман сотрудничал главным об­разом со мной, я рассматри­вал его как своего человека. Моя жена Белла была дружна с женой Фурмана Аллой, мой сын хорошо знал сына Фурма­на. Получается, что мы, вро­де, дружили семьями...

Мое следующее яркое вос­поминание, связанное с Фур­маном, относится к 1954 году. На международном турнире в Бухаресте участвовали четверо советских — Р. Нежметдинов, Р. Холмов, С. Фурман и я. Весь турнир я боролся с Нежметдиновым за первое место. Мы на несколько очков обошли всех остальных и перед последним туром стояли рядышком. Мне предстояло играть белыми с О’Келли, ему — черными с Фурманом. Перед игрой Фур­ман был настроен по-боевому, к тому же и я его науськивал, просил играть как следует. Я сделал быструю ничью, а Фур­ман отложил свою партию с некоторым преимуществом. Глубокой ночью мы анализи­ровали вдвоем отложенную по­зицию. Человек физически сильный, Фурман в ту ночь едва выдерживал огромное умствен­ное и нервное напряжение; во время анализа у него носом пошла кровь. Спать он в ту ночь так и не пошел, а наутро партию выиграл. Принес мне таким образом победу в моем первом в жизни международ­ном турнире. В моих глазах, учитывая все детали, представ­ляя себе, сколько сил Фурман затратил, его достижение выг­лядело как спортивный подвиг. И сейчас мне кажется, что одна тысяча лей из 12 000, получен­ных мною как первый приз — то, чем я отблагодарил Фурма­на за его вклад в мою победу — это было не слишком много...

Как бы то ни было, эпизод в Бухаресте укрепил наши взаи­моотношения. Нам часто приходилось участвовать в одних и тех же соревнованиях, неред­ко — играть за одну и ту же команду. Естественно, мы ча­сто встречались за доской в общем анализе. Но мне не при­ходило в голову пригласить Фурмана помогать во время важного соревнования. В 1960 году во время чемпионата СССР мне помогал В. Чеховер, во время чемпионата 1965 года в Киеве моим помощником был В. Шияновский, на меж­зональный в Тунисе в 1967 году со мной поехал Е. Васюков, он же помогал мне накануне тур­нира претендентов на Кюрасао в 1962 году. Неоднократно в 60-е годы я устраивал трени­ровочные сборы с В. Осносом. Только когда вышел на серь­езные матчи претендентов в 1968-м году — тут мне захоте­лось ввести в бой «тяжелую ар­тиллерию». Я стал готовиться с Фурманом и взял его как помощника на матч с С. Решевским в Амстердам.

В те годы выезды спортсме­нов за границу оформлялись Комитетом спорта СССР с разрешения специальной комис­сии ЦК КПСС. Комитет ко­мандировал спортсменов и их тренеров, оформлял, покупал билеты, выдавал деньги на пи­тание, так называемые «суточ­ные». Специального гонорара для тренера предусмотрено не было; поездка за границу — в СССР это было нечто, тоже своего рода «гонорар». Пред­полагалось, что спортсмен, по­лучая за границей денежный приз, будет распоряжаться им по своему желанию, а если у него будут другие доходы, на­пример, с сеансов, то будет сдавать половину в кассу Ко­митета. У меня был забавный случай в 1968 году. Дело было в Голландии. Делегация совет­ских шахматистов, где руково­дителем был я, а единственным членом делегации Михаил Таль, участвовала на турнире в Вейк-ан-Зее. Турнир сложил­ся благополучно для нас, что тоже было немаловажно во вза­имоотношениях со Спорткомитетом. Потом мы давали се­ансы. И я исправно отклады­вал половину нашей выручки для Комитета. А через две не­дели Таль уезжал. Я проводил его в аэропорт Амстердама. Оказалось, что у Таля перевес багажа 40 килограмм. Возмож­но, кому-нибудь удалось бы подсказать мне легальное ре­шение проблемы. Но я по-про­стецки перераспределил день­ги, причитавшиеся Комитету, и расплатился ими за перевес багажа...

Но вернемся к предстояв­шему в июне 1968 года матчу с Решевским и вопросу о суточ­ных. Они предназначались спортсмену и тренеру на пита­ние и, честно говоря, были довольно щедрыми. Однако, если спортсмен не получал приза в конвертируемой валю­те (не будем забывать: рубли не обменивались!), то на покупку подарков приходилось сурово экономить. В дорогу на Запад, на истекающий яствами Запад брались килограммы и кило­граммы снеди — консервы, чай, сухари и т.д. Так, во время мат­ча я питался нормально, а Фур­ман нашел в каком-то магази­не жареную курочку за 5 гуль­денов и питался ею целый день. И так день за днем...

Матч я выиграл. Мне уда­лось вскрыть непрактичность игры Решевского, который всегда играл поверхностно вто­рую половину партии — по причине острой нехватки вре­мени. И получил приз — 1200 гульденов, около 400 долларов по курсу того времени. В са­молете по дороге домой Фур­ман был еще более замкнут, чем обычно. По приезде я уз­нал, что мой матч с Талем на­мечен ровно через месяц. Нуж­но было срочно начинать го­товиться, но Фурман, сослав­шись на семейные обстоятель­ства, от совместной работы уклонился. Я готовился с Вя­чеславом Осносом. Предпола­галось все же, что на матч с Талем в Москву Фурман прие­дет. Ближе к матчу стали цир­кулировать слухи — спортив­ный клуб армии, членом ко­торого был Фурман, не разре­шает ему помогать члену об­щества «Труд» Корчному. Что инициативу проявил не кто иной, как чемпион мира Т. Петросян, который уговорил маршала Баграмяна нажать на спортивный клуб армии. Все эти сплетни звучат очень прав­доподобно, но сейчас мне представляется, что истинным инициатором всей этой исто­рии был сам Семен Фурман. Ладно, матч у Таля, с помощью Осноса и Божьей, я выиграл...

Вспоминаю год 1970-й. Ко­манда Ленинграда находится в Зеленогорске на тренировоч­ном сборе. Из Ленинграда при­езжает Фурман с каким-то па­реньком. На глазах у всей чес­тной команды паренек обыгры­вает меня в блиц. Фурман вне себя от радости: «Хорошего я паренька нашел!» — хвастается он. «Нашел» — это слово я от­метил особо, видимо, давно был в поисках... Очевидно, намеча­лась дружба не разлей вода с пареньком по фамилии Карпов. Ни на редкость юный возраст, ни сомнительный культурный уровень парнишки из Тулы не смущали тонкого знатока стра­тегии шахмат...

1972 год, Олимпиада в Ско­пье. Команда советских ассов состоит из 6 человек — 4 основных участника и 2 запасных. С командой посылаются трене­ры — обычно два, а на этот раз три, на каждую пару игроков по тренеру. Вот так: Фурман бу­дет помогать Карпову и мне. В одном из туров — встреча с ко­мандой Чехословакии, мне предстоит играть со Смейкалом. Ожидается защита Грюнфельда. Я сижу, готовлюсь, ра­ботаю, правда, не очень продук­тивно. Фурман смотрит непод­вижно. Вдруг он говорит: «По­дожди меня, я скоро приду». Приходит минут через 10. «Са­дись, — говорит он, — я покажу тебе, что играть». «Так, — ска­зал я себе, — не нужно семи пядей во лбу, чтобы понять, куда ходил Фурман. Он просил разрешения Карпова кое-что показать мне. Значит, он рабо­тает с Карповым, а за мной только шпионит. Стоп!» Я от­казался от помощи Фурмана. Это был мой последний в жиз­ни контакт с этим человеком. Отныне ничто не отвлекало Фурмана от занятия, которое он посчитал делом своей жизни. Все свои знания, опыт, душу свою (!) он отдал воспитанию Анатолия Карпова.

Там, в Скопье, я невольно стал прокручивать цепочку на­ших отношений с Фурманом. Как случилось, что из, казалось бы, друга он превратился в от­кровенного врага? Я, наконец, понял. Там, в Амстердаме он претендовал на десятую часть моего приза! По-видимому, он считал такой дар само собой разумеющимся и потому не выдал свое желание ни единым словом. А мне это и в голову не пришло, не знал я такого неписаного обычая. А вот, думаю, дал бы я ему эти 40 дол­ларов. Ведь могла бы изме­ниться вся история советских и мировых шахмат...

* * *

С некоторых пор у Карпова появился и умный советчик — Александр Бах. По профессии он математик. Например, мое­го сына он натаскивал по ма­тематике и, как говорил Игорь, был очень хорошим репетито­ром. Бах любил находить об­щий язык с талантливыми молодыми шахматистами и помо­гал им дельными советами, а иногда, может быть, и как-то материально. Я сам познако­мился с Бахом во время чем­пионата СССР 1958 года в Риге, когда он опекал молодого шах­матиста по фамилии Полугаевский. Потом он опекал Карпо­ва (с 1969 года), позже Иван­чука. У Баха была в Ленингра­де квартира, в которой мог жить Карпов, пока у него не было своей. Бесспорно, Карпов пе­ревелся из московского универ­ситета в ленинградский по со­вету Баха. Вероятно, прочная связь Фурмана с Карповым тоже была установлена под влиянием и при непосредствен­ном участии Баха.

Знакомые присвоили Баху кличку «Кися», что означало сокращение фамилии «Киссинджер», бывшего Госсекре­таря США. Как видите, знако­мые высоко оценили способ­ности этого человека. И сове­ты, которые давал Бах Карпо­ву, были исключительно цен­ными. Об этом я еще выска­жусь в дальнейшем. А пока — конечно, по совету Баха — Кар­пов предложил мне свою под­держку в подготовке к матчу с Геллером. Решено было сыг­рать тренировочный матч из шести партий — пять я играл черными, одну белыми. Перед каждой партией я рассказывал юному партнеру, какой дебют я собираюсь играть, — знал он пока что мало, а я хотел, что­бы он подготовился к игре, поработал дома. Матч закон­чился вничью — две партии выиграл он и две я. Одна из партий, выигранных им в мат­че, была едва ли не лучшей, выигранной им за десяток лет, с 1970 по 1980 год. Карпов, когда описывает наш с ним тренировочный матч, «забыва­ет» упомянуть обо всех дета­лях. Говорит, что он, юный шахматист, легко сыграл вни­чью с претендентом на коро­ну. А в какой-то партии он, мол, стоял здорово, но моя жена плохо приготовила обед (играли мы у меня дома), из- за этого он неудачно закончил партию. Что тут сказать? Жена умерла, ничего возразить не сможет...

Я подготовился теоретичес­ки к игре с Геллером, обратил внимание и на физическую подготовку. Тогда входил в моду неторопливый бег, «бег от инфаркта», как называлась одна из книг, агитировавшая за этот вид спорта. Перед матчем я довольно регулярно стал бе­гать один-два километра. Мой партнер за доской никогда не скрывал своих агрессивных намерений, а я решил не ук­лоняться от острой борьбы. Тем более, что Геллер почти в каждой партии попадал в силь­ный цейтнот. После четырех боевых партий счет был равный, но оказалось, что у мое­го партнера иссякает энергия. Я выиграл пятую, седьмую и восьмую партии, и матч закон­чился.

В наши дни никому не при­дет в голову анализировать по­зицию три дня. Компьютер за пару минут покажет вам все варианты, и за полчаса вы их вызубрите. А жаль!..

Одновременно в Ванкувере игрался матч Фишер — Тайма­нов. Он закончился сенсационно: Фишер выиграл все шесть партий! Мало кто ожидал, что Тайманов устоит в матче про­тив американца, но такого ре­зультата в современных шахма­тах не было давно. В Спортко­митете СССР решили наказать Тайманова. Наказывать за пло­хую игру выглядело бы смеш­но. Нет, Тайманова обыскали на границе. Обычно гроссмей­стеров не проверяли. Но кто-то из его группы донес, что бу­дет улов. У Тайманова нашли книгу диссидента Солженицы­на. А из подслушанного меж­дународного телефонного раз­говора узнали, что Тайманов везет доллары для передачи С. Флору от Макса Эйве. Просто­душный Тайманов не заявил о наличии валюты на границе — их нашли! Тайманова исключи­ли из сборной страны и сняли с него «стипендию». Бумага, где рассказывалось о преступлении и наказании Тайманова, была дана для прочтения всем грос­смейстерам, и все мы расписались, что узнали о дисципли­нарном взыскании и что усвои­ли урок.

Вскоре Фишер выиграл еще один матч со счетом 6:0, на этот раз у Ларсена. Таким образом, становилось ясно, что за шахматной доской Тайманов не слишком провинился. Но Тайманову это все-таки не по­могло.

Шахматисты — сложные че­ловеческие машины. Одним, чтобы быть уверенным в успе­хе, необходимо видеть в парт­нере приятеля, другим же — нужно обязательно злиться на соперника, и по ходу матча они не желают иметь с ним ника­ких отношений. К первой груп­пе относится абсолютное мень­шинство! Ко второй группе от­ношусь я сам. А есть еще одна группа, самая многочисленная.

Лицемеры, коварные люди, ко­торые для вида поддерживают хорошие отношения с против­ником, дабы разоружить его. А уровень коварства зависит от артистических данных — по- видимому, почти все шахмати­сты обладают артистическими способностями. Спасский и Петросян были ведущими грос­смейстерами и, без сомнения, ведущими актерами.

К сожалению, я был пси­хологически слабо подготовлен к матчу. При переговорах я шел на поводу у Петросяна, при­нимая все его условия. Ни в коем случае нельзя было соглашаться на проведение матча в Москве, где у Петросяна были как шикарная квартира в цен­тре Москвы, так и прекрасная дача в ее окрестностях. Еще не сделав первого хода на доске, он уже выиграл у меня сраже­ние.

В шахматном отношении я был вооружен до зубов. Новин­ки, подготовленные мной к матчу, прошли позднее провер­ку в крупных соревнованиях и были приняты на вооружение многими гроссмейстерами. Особенно я гордился, что в изъезженном варианте, игран­ном тысячи раз, мне удалось придумать новую идею уже на четвертом ходу! Со стороны Петросяна никакой специаль­ной подготовки не чувствова­лось. Поначалу я имел очевид­ное преимущество, но в не­скольких партиях не сумел его использовать. Мы сыграли 8 партий подряд вничью. В на­роде шутили, что ни один из нас не хочет выигрывать матч, не желая встретиться с Фише­ром. Другие говорили, что еще не решено в Комитете спорта — кому выигрывать матч. На Западе тоже не верили, что матч играется всерьез. А я пе­реживал, что не удалось дове­сти до победы несколько хо­роших партий. И совсем рас­строился, когда по-глупому проиграл 9-ю партию. Петро­сян выиграл матч и вышел на Фишера. Он уговорил меня принять участие в его подго­товке к матчу с американцем. Нормальные отношения с Пет­росяном были в том случае, если я пропускал его вперед, а равных отношений у нас не было никогда. Две недели я посещал его подмосковную виллу. Перед отъездом на матч в Буэнос-Айрес Петросян на­стаивал, чтобы я сопровождал его. Вопрос этот обсуждался в Спорткомитете. Свой отказ поехать с Петросяном я аргу­ментировал тем, что являюсь участником этого цикла сорев­нований претендентов, и мне неэтично быть тренером. И только в случае согласия Фи­шера я готов присоединиться к Петросяну. Кроме того, объяснял я, мне не всегда приятно смотреть на пассив­ную игру Петросяна, а тем бо­лее — нести за нее ответствен­ность. В высших инстанциях не очень настаивали. Человек не хочет бесплатно съездить в Буэнос-Айрес?! Наверно, он прав — Петросяну против Фи­шера сам черт не поможет!

Петросян был, пожалуй, неплохо подготовлен к матчу и держался первые пять партий. В шестой Петросян позволил себе применить де­бютную схему, которая при­несла ему успех в решающей партии матча со мной. Фишер, конечно, эту партию знал. И без особого труда опроверг со­мнительное дебютное построе­ние. Следующие три партии Петросян тоже проиграл, и матч закончился.

По возвращении в Москву Петросян стал говорить и пи­сать о каких-то потусторонних силах, которые, якобы, поме­шали ему играть. Единствен­ный из проигравших Фишеру, он не был наказан властями за проигрыш...

В начале 90-х годов исто­рики XX века стали говорить и писать о политическом зас­тое в Советском Союзе, про­цессе, который, по их мнению, начался в конце 60-х годов. Особенно этот процесс, гово­рили историки, стал заметен в дальнейшие годы, одной из причин которого было то, что руководители страны с возра­стом, с развивающейся стар­ческой немощью, тем не ме­нее, не уходили со своих по­стов, а бездеятельно ожидали естественной смерти и после­дующего пышного захороне­ния. По-видимому, застой кос­нулся всех сторон жизни стра­ны: политической, экономи­ческой, культурной, спортив­ной. Затронул он и шахматы. Не буду называть имен. Пусть читатель сам решит — кого сле­довало бы назвать представи­телем застоя в шахматном мире... Но вот в конце года состоялся международный турнир в Москве. Победили Штейн и Карпов — по пять выигрышей, остальные ничьи. Уже этот результат свидетель­ствовал о начале деградации советской шахматной школы. Для сравнения — я выиграл шесть партий и получил спе­циальный приз за наибольшее количество побед. Но я и про­играл шесть партий, и в итоге остался без денежного приза. Однако своим творчеством я был удовлетворен.

Вместе с одним из победи­телей турнира в Москве я по­ехал на рождественский турнир в Гастингс. Карпов играл там блестяще, но за два тура до кон­ца я все же оказался неподалеку. Исход соревнования долж­на была решить партия между нами. Я ее выиграл, на удивле­ние, даже без особого сопротив­ления со стороны своего сверх­честолюбивого противника. Теперь перед последним туром я опережал Карпова на пол­очка. У меня была партия чер­ными с Найдорфом, у него — белыми с Марклендом. Очевид­но, он опасался, что я буду го­товить Маркленда, поэтому в дебюте он избрал систему, ко­торую раньше не применял. Я сыграл вничью, а он отложил несколько лучший эндшпиль. Помочь Маркленду? Я вспом­нил подвиги Петросяна — его работу против Таля в 1959 году, против Кереса в 1962-м... Нет, у меня своя гордость! Пока Карпов за стеной анализировал свою позицию, я нарочно шу­мел у себя в комнате, давая ему понять, что меня сейчас, кро­ме музыки, ничто не занимает. Партию он выиграл; мы разде­лили первое место.