Шахматы в Питере Шахматы в Питере

ГОДЫ 1979-80. ОПЯТЬ ОТБОР

Я написал книгу о матче в Багио по горячим следам. Я не знал многих деталей, сопутствовавших матчу. Что для обеспечения успеха советско­му чемпиону на Филиппины было послано 17 офицеров КГБ, как сообщил в 1998-м году перебежчик из КГБ Мит­рохин. Не знал, разве только догадывался, что ставкой в этом матче была жизнь — в случае выигрыша я был бы умерщвлен, к этому было все подготовлено. Это поведал мне Таль в 1990 году. Но что я точ­но чувствовал — что матч был не шахматным, а политичес­ким событием. Это был поеди­нок советского военизирован­ного отряда с чуждой, заведо­мо антисоветской группой. При молчаливом нейтралите­те всего остального мира. Где политическое всячески выпя­чивалось руководителями со­ветского отряда. И поэтому, именно поэтому! — я должен был написать книгу о матче и назвать ее «Антишахматы», чтобы показать миру: для СССР политика — главное, чем бы его люди ни занимались, и шахматы, невинные шахматы — это тоже проводники поли­тики Советского Союза, политики навязывания своего влия­ния по всему миру. И я напи­сал книгу. Тем более что в моей борьбе против советской ма­шины была своя героика, на­кал борьбы, сопротивление, которого никак не ожидали с советской стороны. У меня были основания похвастаться своей шахматной силой, сво­ей стойкостью как личности. Что я и сделал.

Прошло два года. Я снова играл в отборочных соревно­ваниях на первенство мира. Практическая сила моя не­сколько снизилась. Сказывал­ся возраст, а также напряже­ние, которое мне пришлось выдержать в 1978 году. Но сча­стье было на моей стороне. Я снова встретился с Петрося­ном. Похоже, господь Бог не оставлял его своим внимани­ем, продолжал награждать Пет­росяна за его старания изгнать меня из Советского Союза. Этот титанический труд увен­чался успехом, зато теперь Петросяну, уже вторично, при­шлось повстречаться со мной на Западе.

Петросян был по-прежне­му силен. Он переигрывал меня. Как отметил главный судья матча Голомбек — в пер­вой половине миттельшпиля. Главный судья считал, что в какой-то момент Петросян стоял на выигрыш в 4, 5, 6 и 7-й партиях. Но регулярно моему противнику не хватало энергии на пятый час игры. И здесь я переигрывал его. Я вы­играл 5-ю и 9-ю партии и со счетом 5,5:3,5 матч.

Забегу на несколько лет вперед. Весной 1984 года в Тал­лине проводился междуна­родный турнир, где Петросян принимал участие. Был там и журналист из Ленинграда Александр Геллер. Петросян был плох, ему оставалось жить недолго. Каким-то обострен­ным чувством умирающего он ощутил, что Геллер — мой че­ловек (называйте как хотите — друг, однокашник). Петросян пришел к нему и извинился за все то, что он мне в жизни при­чинил. Видимо, я был неспра­ведлив — была у человека со­весть!

Следующим моим против­ником был, как и три года на­зад, Лев Полугаевский. Все какие-то звери мне попадались на пути — не по имени же ме­сопотамской реки был назван Тигран Петросян! Матч прово­дился в Буэнос-Айресе под предводительством главного судьи Мигеля Найдорфа. Мы играли в прозрачной кабине, сделан­ной из пуленепробиваемого стекла — новшество для шах­матных соревнований. Обеспе­чить безопасность участников в наше тревожное время — это проблема. Стеклянная кабина - это дороговато. Но зато са­мим фактом установки каби­ны подчеркивалась политичес­кая важность матча.

Матч получился трудный. Если в 1977 году мне удалось практически после пяти партий решить матч в свою пользу, то теперь игра шла очко в очко. По ходу матча возник один вопрос, который я попытался решить с советской группой. Группа эта состояла из четы­рех человек (тренеры Свешни­ков, Багиров, руководитель делегации Серов). Моя группа состояла даже из шести чело­век — Стин, Сейраван, Петра, юрист — шеф группы, пресс- атташе Э. Штейн. Мы играли по старой формуле - три дня игры, день доигрывания, два дня игры, день доигрывания, выходной. Доигрывание быва­ло не всегда. Тогда такой день становился днем отдыха. Меж­ду тем, все члены групп полу­чали деньги ежедневно на питание и карманные расходы. Разница заключалась в том, что свою группу я оплачивал сам, в то время как советские оп­лачивались деньгами прави­тельственными, или, точнее, Спорткомитета СССР. Есте­ственно, я был заинтересован сократить время матча, по возможности сделать игровыми освобождавшиеся дни доигры­вания. Некоторые проблемы возникли бы у организаторов, поскольку тогда дни игры не являлись бы строго фиксиро­ванными, но те были соглас­ны. Против новшества реши­тельно выступила советская сторона. В советском обществе поговорка «солдат спит, а служба идет» хорошо прижи­лась. Деньги от командирую­щих организаций, так называе­мые «суточные», никогда не подлежали возвращению вла­стям. Эта сумма рассчитыва­лась заранее в кабинетах в Москве и была основной ста­тьей дохода путешествующих на Запад простых советских людей. Я посмел замахнуться на «святое» — на их твердые заработки. И они дали мне от­пор...

У меня был минимальный перевес в матче. Приближалась последняя, 12-я партия матча. К этой партии Полугаевский подготовил сногсшибательную новинку. Споры о ее практической силе продолжались и 25 лет после окончания этой партии. Мне не удалось урав­нять шансы. Белые уже были близки к выигрышу. И тут Полугаевский снял пиджак! В Советском Союзе была в то время популярна песня, сочи­ненная Высоцким — песня о Фишере. О том, как за шахмат­ной доской с Фишером оказал­ся боксер, как, угрожая американцу физической распра­вой, «даже снял для верности пиджак!» — он заставил Фише­ра согласиться на ничью. Так я и понял жест Полугаевского — как знак его явного превос­ходства. Партию я не спас. Счет сравнялся. Закончилось основное время матча. Мы ста­ли играть дальше по две партии - до первой победы.

Одновременно с этим мат­чем в Европе игрался матч Хюбнера с Портишем. Их партии публиковались в аргентинской прессе. По привычке просмат­ривая аргентинские газеты, я обнаружил интереснейшую но­винку, примененную Порти­шем. Хюбнеру, игравшему белыми, с трудом удалось свести партию вничью. Тут же, в 14-й партии я эту новинку применил. Оказалось, что советский граж­данин Полугаевский не имел привычки просматривать арген­тинские газеты. Он не сумел уравнять белыми игры. За пол­часа до конца партии я снял пиджак. Публика неистовство­вала — она по достоинству оце­нила мой жест. Я выиграл партию, а с ней и матч.

В финальном матче претен­дентов мне предстояло играть с Робертом Хюбнером. Вооб­ще, у нас были неплохие от­ношения. В 1978 году, накану­не Багио, он приезжал ко мне помочь в подготовке к матчу. А когда-то, в 1973-м, мы игра­ли тренировочный матч. Шах­матист крепкий, солидный, он, однако, иногда распускает свои нервы. Известно было, напри­мер, что в 1971 году он поки­нул Севилью, не доиграв матч с Петросяном. А в 1983 году он сыграл вничью матч со Смысловым, но отказался при­сутствовать при процедуре в казино — кто окажется счаст­ливее на зеленом поле и таким образом будет признан побе­дителем в матче. Вероятно, в той ситуации я поступил бы точно так же...

Наши отношения, повто­ряю, были нормальными. Но из-за спины Хюбнера выгля­дывало лицо его спонсора и руководителя его группы Вильфрида Хильгерта, человека, с которым я поссорился накану­не матча в Багио. Я работал у него в 1977 году, жил по соседству в Кельн-Порце, но ра­зошлись мы как-то не по-хо­рошему, с обидой друг на дру­га. И одной из причин, похо­же, было слабое знание мною немецкого языка. Ясно, что присутствие Хильгерта накаля­ло довольно мирную с первого взгляда обстановку матча...

С самого начала поединка некоторый перевес был на сто­роне Хюбнера. Он выиграл первую партию и большую часть матча вел в счете. Мне игралось нелегко - инициати­ву Хюбнера в игре белыми было трудно нейтрализовать. Но случилось, что в одной, отложенной с его преимуще­ством партии Хюбнер, упорно разыскивая путь к выигрышу, допустил грубейшую ошибку и вынужден был сдаться. А в дру­гой партии, отложенной в до­вольно сложном положении, перевес был на моей стороне. Но она так и осталась неокончена, эта партия. Неожиданно, при равном счете в матче, Хюбнер покинул Меран. При­чины его бегства, кроме выше­упомянутого грубейшего зевка, мне остались неизвестны. А Хюбнеру вряд ли когда-нибудь захочется копаться в негатив­ных воспоминаниях...

Летом я участвовал в двух турнирах, которые рассматри­вал как тренировочные к мат­чу с Карповым. Турнир в Лас-Пальмасе выиграл Тимман. Я проиграл важные партии Тимману и Ларсену. Турнир в Ба­ден-Бадене выиграл Майлс. Своей игрой в обоих турнирах я был недоволен.

В августе 1981-го я сыграл вторично в турнире в Южной Африке. За участие в этих турнирах меня бешено критико­вали за якобы выражение со­лидарности с политикой апартеида. В 1989 году во время турнира в Ханинге (Швеция) нашлись люди, которые устроили демонстрацию, требуя исключить из турнира Андерссона и меня за содействие ко­лониальному режиму Южной Африки. Давая интервью шведскому журналисту, я высказался: «Конечно, много бе­зопаснее бороться против апартеида в Африке, чем против атомных подводных лодок в Балтике». У советских граж­дан, которые покинули «им­перию зла», сложилось цинич­ное отношение к кампании против режима в Южной Аф­рике. Вспомним — зачинате­лем кампании «Борьба за мир во всем мире» было кровожад­ное советское государство. Точно так же — зачинателем кампании против колониаль­ных режимов в Африке был Советский Союз. С очевидной целью — проникновение в Африку, установление там своей сферы влияния.

Советские граждане были свидетелями: лицемерное про­возглашение равенства и братства всех народов не нашло подтверждения во внутренней политике страны, в ее жизни. В Москве, правда, появился университет Дружбы Народов имени Патриса Лумумбы. Зву­чало красиво, но мало для кого было секретом, что там обуча­ли терроризму. Что касалось Южной Африки, то, требуя бойкотировать ее, советские одновременно поддерживали активные связи с алмазными и золотопромышленными трес­тами ЮАР. Даже мне довелось получить свидетельство этой связи. Однажды мы посетили золотую шахту в Йоханнесбур­ге. В киоске шахты я купил себе золотые запонки. Я пока­зал эти запонки знакомой, ис­кусствоведу, эмигрантке из СССР. Посмотрев вниматель­но, она сказала: «Эти запонки сделаны из советского золота. Только советское золото име­ет эту пробу!» «Как же так, — опешил я, — а как же борьба с апартеидом?» «А пусть дураки борются!» — заключила она.

Результаты турнира не были приняты ФИДЕ для корректи­ровки рейтинга. ФИДЕ неоднократно заявляла, что она — вне политики. Неправда!

следующая глава