Шахматы в Питере Шахматы в Питере

ПРИЕЗД СЕМЬИ, РАЗВОД, БОЛЕЗНЬ ЖЕНЫ

5 июля 1976-го года я вы­летел из Москвы в Амстердам. Чтобы не вернуться. 4 июля 1982 года моя семья вылетела из Москвы в Западную Евро­пу. Почерк советских властей. Они охотно держали в своих железных объятиях людей, за­думавших уехать — кого 6, кого 8 лет. Никакие просьбы о помиловании на них не дей­ствовали. Как решили, так и исполнили. Хотя, с другой сто­роны, в документах о моей се­мье, подписанных лично Андроповым, тогда начальником КГБ, напоминалось, что семьи невозвращенцев не выпуска­ются вообще. А тут проби­лись...

Сначала семья собиралась прибыть неделей раньше. Я освободил предполагаемый день приезда от всяких работ. Не знаю, была ли это инициа­тива властей или членов семьи, но день приезда отложили на неделю. На этот раз я не смог освободиться — у меня был се­анс. В аэропорту Вены при­ехавших встречал мой адвокат; это дало основания людям, в том числе и моему адвокату, говорить, что я нарочно отка­зался встречать семью.

Итак, приехали жена Бел­ла, сын Игорь, моя приемная мать Роза Абрамовна. Ну, и собака Утан — это я когда-то придумал ей такое имя, без задней мысли скомпрометиро­вать председателя ООН. Посе­лились временно в доме адво­ката. Я продолжал жить в Волене, регулярно навещал их.

Как мне объяснили опыт­ные люди, самые серьезные испытания семьи на прочность — это тюрьма и эмиграция. Мы переписывались с женой эти 6 лет, но с каждым годом все реже. Естественно — что бы мы ни предпринимали, она и я, мы делали это порознь, без согласования друг с другом. Я не мог их покинуть, брошенных на произвол советских властей, но на самом деле единой семьи уже не существовало. Идею ехать в Штаты, в Манхеттен, осуществить не удалось. В по­сольстве США им дали понять, что политическое убежище да­ется человеку единственный раз. Как только они вступили на территорию Швейцарии, им, членам семьи беженца, предоставлено убежище прави­тельством этой страны. В Шта­ты их, конечно, могут впус­тить, но лишь как членов се­мьи высококвалифицирован­ного работника. Впрочем, учи­тывая последовавшие вскоре события, покидать Швейцарию и не следовало.

После временного пребыва­ния в Цюрихе семья переехала в Лозанну; в Ленинграде сын обучался в школе с усиленным изучением французского язы­ка, в этом университетском городе он собирался продол­жить образование. Действи­тельно, в 1983 году он посту­пил в университет на факуль­тет физики. Закончил его с ус­пехом в 1988 году.

А у меня с женой начался бракоразводный процесс. Он проходил во французской час­ти Швейцарии, в городе Морж, продолжался почти три года. Что касается Розы Абрамовны, то по зрелом размышлении она решила отправиться в Израиль - в ее возрасте учить иност­ранные языки было труднова­то, а в Израиле, куда прибыло уже свыше 200 тысяч пересе­ленцев из СССР, русский язык занял почетное место.

После развода Белла нача­ла работать — выучив француз­ский язык, она занялась переводами на русский. Но че­рез несколько лет она заболе­ла. Болезнь ее — амиотрофический латеральный склероз, известный в Штатах как Laugerigs disease, одна из неиз­лечимых. Ее состояние быст­ро ухудшалось. В журнале «New in Chess» я прочел интервью Мекинга. По-видимо­му, у него было что-то похо­жее; врачи отказались лечить его, но как-то ему удалось вы­жить, выздороветь. Я послал Белле это интервью, посоветовал написать Мекингу письмо. Обмен информацией с Мекингом был бы ей важным подспо­рьем. Похоже, она не восполь­зовалась моим советом. В 1995 году она умерла.

По прошествии полутора десятков лет треволнения, не­доразумения, обиды в наших отношениях с сыном уступи­ли место родственным связям. Вдвоем мы слетали с ним в Израиль в мае 1999 года на похороны его бабушки, няни и друга, моей приемной мате­ри — Розы Абрамовны...

следующая глава