Шахматы в Питере Шахматы в Питере

О МОЁМ ГРАЖДАНСКОМ СТАТУСЕ И О СЕТЧАТКЕ

После окончания Олимпиа­ды 1978 года в Буэнос-Айресе я вернулся домой — в Швейцарию, в Волен. Меня встре­чали красиво: сотни людей приветствовали меня, муници­палитет приготовил и вручил подарки. У меня была теперь отдельная квартира, мебель удалось вывезти из Порца. Был телефон. Его номер еще не значился в справочниках, но под Новый год он зазвонил. В первый раз. Звонили из совет­ского посольства, по делу. Мне сообщили, что указом Прези­диума Верховного Совета меня лишили советского граждан­ства. Как я узнал впоследствии, вопрос этот обсуждался в ЦК КПСС. Весь ареопаг подписал­ся под этим решением...

Напомню, что в Голландии моя просьба о политическом убежище не была удовлетворе­на. Причины моего бегства не были признаны политически­ми. Мне было предоставлено только разрешение на житель­ство, так называемый verblijf-sverhunning. Разница по сравнению с политическим убежи­щем огромная. Государство, принимающее к себе беженца, заботится о нем как о своем подданном. Со временем он может стать гражданином стра­ны. А временно проживающие — их много; они приходят и ухо­дят. А согласно дипломатичес­кой практике, человек, которо­му однажды отказано в получе­нии политического убежища, не получит статус политического беженца нигде и никогда.

Видимо, с лишением совет­ского гражданства мне крупно повезло. Изменился мой гражданский статус. На этом осно­вании мои хорошие знакомые сочли возможным обратиться к правительству в Берне и до­бились успеха — я получил убе­жище в Швейцарии, статус политического беженца!

Не могу забыть тот телефон­ный звонок... Осенью 2003 года московское телевидение имело со мной беседу. Разговор был посвящен памятной дате — 25- летней годовщине матча в Ба­гио, но были и другие вопро­сы. В частности, меня спроси­ли, не ощущал ли я страха за свою жизнь все эти годы. Я тут же вспомнил тот телефонный звонок, рассказал о нем. Зво­нок не прибавил мне уверен­ности в неприступности моего жилья. Через несколько меся­цев я съехал с той квартиры и стал жильцом у госпожи Пет­ры Лееверик.

Прошло немало лет, прежде чем я получил швейцарское гражданство. Согласно правилам, средняя продолжительность ассимиляции в Швейцарии 10 лет, а для некоторых людей, вы­ходцев из особо подозрительных стран, таких как СССР - 12 лет. В 1990 году подходил мой срок. Нужно было сдавать экзамены на знание истории и конститу­ции Швейцарии. Я отнесся к этим экзаменам халатно. Я ду­мал: я прошел столько экзаме­нов в жизни! Но оказалось, что запоминать прочитанное на ино­странном языке много труднее, чем на родном! Я провалился на экзамене...

Я еще не был гражданином Швейцарии, а дьявол подсовы­вал мне всяческие соблазны. Президент Советского Союза (первый и последний!) М. Гор­бачев издал указ, по которому возвращал подданство двадца­ти четырем интеллектуалам, в свое время выброшенным из СССР и лишенным граждан­ства. Первым в этом списке был знаменитый писатель А. Солженицын. Нашлось в этом указе местечко и мне. После­довал телефонный звонок из посольства СССР, мне предло­жили придти и оформить граж­данство. Я обдумал ситуацию, поговорил с опытными людь­ми и дипломатично и мягко отклонил предложение. Думается, что люди с двойным граж­данством имеют немало пре­имуществ, но наличие советс­кого гражданства, гражданства страны, никогда не являвшей­ся нейтральной, таило в себе множество подводных камней...

Весной 1992 года, преодо­лев все барьеры, я, наконец, получил заветный паспорт. В ту же весну мы поженились с Петрой Лееверик. И как-то так получилось — мы отправились с ней в свадебное путешествие. И не куда-нибудь, а в Санкт- Петербург!

Советский Союз к этому моменту уже распался. Россия была самым крупным его осколком, бесспорным наслед­ником в прошлом великой — по масштабам и по политической значимости — страны. Мы ехали в Петербург, который я покинул в бытность его Ленин­градом. Тогда, уезжая, я твер­дил себе: «Это навсегда!» Ка­кой бы я ни был провидец (одна ясновидящая сказала мне, что я получаю информа­цию из космоса!), я не мог себе представить, что с моим бег­ством начнется необратимый процесс: экономический и по­литический развал социализма, и рухнет Советский Союз! — этакое совпадение!

Встречали тепло: старые знакомые и представители организаций. Была организо­вана публичная встреча в ог­ромном зале. Народу пришло видимо-невидимо!

Нас с Петрой поселили в гостинице, которая раньше предназначалась для работников обкома, она и находится неда­леко от Смольного. Петра стала жаловаться, что в номере много комаров, а я говорю: «Ну, что делать, Петр построил город на болоте!» Потом через пару дней я решил убить комаров. Я по­ставил стул, полез наверх — ока­залось, что все комары уже уби­ты. Я говорю Петре: «На Западе нет такого сервиса!»

Мне потом довелось не раз бывать в Санкт-Петербурге. В 1992 году город находился в тяжелейшем экономическом по­ложении. После стало лучше...

А у меня в Петербурге воз­никли проблемы со здоровьем. Самолет еще только садился в Пулково, а у меня что-то слу­чилось с глазами — стало труд­но смотреть. Я говорю жене: «Плохо с глазами», а она отве­чает: «Бывает, у меня тоже не все в порядке». Наконец, когда мне стало совсем нехорошо, меня надоумили пойти в глаз­ную лечебницу, прославленную на всю Россию клинику Федо­рова. Я приехал туда, зашел. Полно народа, очереди. Но, орудуя недавно полученным швейцарским паспортом, я уже через 10 минут пробрался в са­мые высокие сферы. Меня об­следовали в течение часа. По­том без задержки собрали кон­силиум врачей. Говорил глав­ный хирург клиники Леонид Горбань: «У вас отслоение сет­чатки в тяжелой форме. Вам нельзя лететь самолетом, это еще более ухудшит ваше состо­яние. Вечером вы должны лечь в нашу клинику. А завтра ут­ром вам будет сделана опера­ция. Операцию будут делать я. За успех не ручаюсь...»

Скажите, как должен реа­гировать пациент на такую речь? Я заплатил за все анали­зы и бежал. И не вернулся. Я связался с женой, которая была уже дома, в Волене, и она организовала мне рандеву с про­фессором клиники Цюрихско­го университета Мессмером на следующий вечер. Я купил но­вый билет на рейс до Цюриха. Прямо из аэропорта я напра­вился в клинику. А утром про­фессор сделал мне операцию. Будем справедливы к петер­бургскому врачу — он прекрас­но знает свое дело! Швейцарс­кому профессору в результате многочасовой операции при полном наркозе не удалось полностью залечить глаз. Че­рез три дня он провел новую, дополнительную операцию при местном наркозе и, наконец, восстановил сетчатку.

следующая глава