Шахматы в Питере Шахматы в Питере

СО СВОЕЙ КОЛОКОЛЬНИ

Летом 1976 года, когда Виктор Львович Корчной не вернул­ся из поездки в Голландию и попросил там политическое убе­жище, в приморском городе Сочи проходил очередной чигоринский мемориал. Василий Васильевич Смыслов, прохажива­ясь по пляжу в окружении участников турнира, кивал на меня и, лукаво щурясь, приговаривал: «Берегите Виктора Львовича, он у нас теперь один остался...»

Шутка нравилась, гроссмейстеры улыбались... Вскоре, одна­ко, им стало не до смеха. Спортивное начальство предложило подписать коллективное письмо с резким осуждением коллеги- невозвращенца. Лишь немногим удалось избежать позора. Среди них — Михаил Моисеевич Ботвинник, чей отказ от подписи имел для меня неожиданные последствия.

«Охотники на привале». Виктор Хенкин, Виктор Корчной и Петра Лееверик. Москва 2004г.

Тем же летом я провел неделю в пионерском лагере «Орле­нок», где написал статью о шахматной школе Ботвинника, про­водившего там очную сессию. Статья была опубликована в од­ном из ближайших номеров газеты «Комсомольская правда», шахматным обозревателем которой я значился, и привлекла вни­мание.

На следующий день меня вызвал тогдашний редактор газеты Л. Корнешов.

— Вам известно, — спросил он, — что Ботвинник отказался подписать письмо советских гроссмейстеров, осуждающих бег­ство Корчного?

— Известно, — ответил я. — Ботвинник никогда коллектив­ных писем не подписывает.

— А вам известно, — продолжал он, — что «Голос Америки» назвал вашего Ботвинника «совестью советских шахмат»?

Я промолчал. В те времена слушать «Голос Америки» и про­чие «вражеские» голоса запрещалось. Передачи глушились спе­циальными установками, однако российские умельцы ухитря­лись ловить их даже на свои хилые приемники.

— В такой момент, — продолжал главный редактор, - вам не следовало предлагать к публикации материал о Ботвиннике. Вы допустили политическую беспринципность.

Я почувствовал себя, как на партийном собрании, на кото­рых, к счастью, никогда в жизни не бывал.

— Лев Константинович, - произнес я на голубом глазу, - могу ли я расценивать ваше замечание как рекомендацию регу­лярно слушать «Голос Америки»?

Корнешов посмотрел на меня, как на ненормального. Но я уже закусил удила:

—  Тогда распорядитесь, чтобы его не глушили.

Меня отстранили от работы на два месяца — в Кодексе зако­нов о труде была такая мера взыскания. Зато теперь я могу с полным основанием говорить, что пострадал за Ботвинника и моего двойного тезку, стародавнего товарища Виктора Львовича Корчного.

А встретились мы впервые 50 лет назад в Риге на командном первенстве СССР. Ему было 23 года, он учился на историчес­ком факультете Ленинградского Университета. Когда нас по­знакомили, я, смеясь, воскликнул:

—  Прекрасно! Будете писать историю шахмат.

Молодой мастер пренебрежительно фыркнул и процедил сквозь зубы:

— Не я напишу, обо мне напишут.

Что-то знакомое послышалось в его словах. Вернувшись в Москву, я разыскал первоисточник. В 1896 году на вопрос исто­рика Л. Бахмана, почему он не хочет написать о себе книгу, первый чемпион мира Вильгельм Стейниц ответил: «Я не исто­рик шахмат, я сам кусок шахматной истории, мимо которого никто не пройдет. Я о себе не напишу, но уверен, что кто-ни­будь напишет...»

Ответ Корчного не показался мне верхом скромности, но Виктор Львович не слишком ошибся в своем предсказании. Океан лжи и грязи, вылитый на одного из сильнейших гроссмейстеров мира советскими спортивными функционерами и беспринцип­ными журналистами, составил бы не один том в новейшей ис­тории шахмат.

«Чукча не писатель, чукча читатель, — перефразируя извест­ный анекдот, любит говорить о себе Корчной. — У меня нет и никогда не было писательских амбиций... Но должен же я рас­сказать правду!»

Приступая к работе над автобиографией, Виктор Львович Корчной обратился к Виктору Львовичу Хенкину с предложе­нием о сотрудничестве. «Какова может быть форма твоего учас­тия, - писал он мне в письме, — подумай сам».

Я подумал и предложил присоединить к его биографии свои воспоминания о людях, с которыми мы встречались, и времени, в котором жили. Возможно, наши оценки в чем-то не сойдутся, хотя во многих взглядах мы близки не только благодаря имени и отчеству.

Я осознаю, что мои заметки не идут ни в какое сравнение с историческими пластами, поднятыми моим тезкой, но, наде­юсь, что они добавят некоторые штрихи, которыми так полна наша жизнь в шахматах.

 

ВРЕМЕН СВЯЗУЮШЯЯ НИТЬ

В своей родословной Кор­чной смог насчитать только три поколения. Войны, рево­люции, голод, репрессии, об­рушившиеся на нашу страну в 20-м веке, обрубили корни миллионов семей, разметали ветви по всему свету. Виктор Львович позавидовал мироо­щущению господина Старицкого с площади Пальма-де-Мальорка, чей род берет нача­ло в глубокой древности; судь­ба одного из его предков опи­сана в стихотворении А. К. Тол­стого.

Когда был обвинен старицкий воевода,

Что, гордый знатностью и древностию рода,

Присвоить он себе мечтает царский сан,

Предстать ему велел пред очи Иоанн...

Современный Старицкий черпает жизненные силы в причастности к своему далеко­му предку, принявшему муче­ническую смерть от руки ти­рана. А что испытывали бы потомки Малюты Скуратова, объявись они ныне? Чувство кровной вины, подобно Свет­лане, дочери Сталина? Или чувство «законной гордости», как сын Берии?

Разные судьбы выпадали на долю отпрысков древних родов. В 60-х годах прошлого века в московском такси можно было встретить шофера по фамилии Барклай-де-Толли. Да, да, это был потомок того самого гене­рала, который мудро командо­вал русской армией в начале войны 1812 года. Ему посвяще­но знаменитое пушкинское стихотворение «Полководец» («У русского царя в чертогах есть палата...»), это его статуя (наряду с Кутузовым) возведе­на у Казанского собора в Санкт-Петербурге... Крутя ба­ранку старенького такси, бол­тая с пассажирами, благодаря за чаевые, ощущал ли шофер Барклай-де-Толли свою при­надлежность к славному име­ни? Разговоров на эту тему он избегал, а мы между собой ост­рили, что за одну только фа­милию его следовало зачислить на исторический факультет МГУ без всяких экзаменов.

Корчной не знает своих прародителей. Это не его вина, а беда. Но от польских пред­ков он унаследовал бунтарский дух и честолюбие, от еврейских — упорство и живучесть. И вот он такой, какой есть.

следующая глава