Шахматы в Питере Шахматы в Питере

4. Годы студенчества

Выбор вуза

Куда поступать по окончании школы? Я любил математику, но понимал, что на «чистого» математика «не потяну» - не тот уровень. Меня привлекло относительно новое, перспективное направление: применение математических методов в экономике. Соответствующие факультеты и отделения имелись в нескольких вузах.

 Но тут приходилось учитывать сопутствующие обстоятельства. Тогдашний государственный антисемитизм проявлялся в различных формах, в частности, в ограничениях по приему на учебу и работу, в искусственном затруднении выезда в загранпоездки, назначении на должности, и т.п. На эту тему существовало множество анекдотов, приведу некоторые, которые мне запомнились:

В отделе кадров решается вопрос о приеме нового сотрудника. Его спрашивают:

-     Служили в царской армии ?

-     Нет.

-     Служили в белой армии?

-     Нет.

-    Были на оккупированной немцами территории?

-     Нет.

-    Были под судом или следствием?

-     Нет.

-    Есть родственники за границей?

-     Нет.

-     Ваша национальность?

-     Да.

Выбирают в синагоге раввина. Кандидатур три: один прекрасно знает Талмуд, но не член КПСС; второй член КПСС, но плохо знает Талмуд; третий и Талмуд знает, и член КПСС, но еврей.

Беседуют советский и американский дирижеры.

-    У нас совсем нет антисемитизма, - гордо утверждает советский. Тридцать процентов музыкантов в моем оркестре - евреи! А как у вас?

-    Не знаюу - растерянно ответил американец, - понятия не имею у сколько евреев в моем оркестре.

Четкой системы всё же не было: где-то действовали жесткие запрещения, кое-где - негласные квоты, а во многих случаях всё отдавалось на усмотрение конкретных чиновников: одни рьяно следовали общей установке, другие - нет.

В пяти минутах ходьбы от моего дома располагался Московский энергетический институт. Но подавать туда документы смысла не имело: евреев в МЭИ не принимали (разве что, за редчайшим исключением). А вот в Московский авиационный институт доступ не был закрыт.

Я сдал экзамены в МАИ, набрал полупроходной балл, и был зачислен на вечернее отделение с перспективой перейти впоследствии на дневное. Однако вскоре после начала занятий понял, что оттуда нужно уходить. Тому имелись две причины.

Во-первых, хоть в целом учился (после математической школы) я очень легко, в программу входили две дисциплины, которые должны были стать камнем преткновения: черчение и начертательная геометрия. Чтобы в них преуспеть, требовались качества, полностью отсутствовавшие у меня: пространственное воображение и способность точно и аккуратно наносить линии на большие листы ватмана.

Во-вторых, я узнал, что с третьего курса нам оформят «допуск» к чему-то секретному, это автоматически означало ограничение выезда за границу. А я все-таки продолжал играть в шахматы, надеялся при случае поучаствовать в зарубежных турнирах.

Командное первенство СССР

За год с лишним обучения в МАИ я еще не вышел из юношеского возраста (до 20 лет), и в качестве юниора принял участие в двух командных и одном личном соревновании.

Осенью 1966 года выступил на командном первенстве СССР за «Спартак» на второй юношеской доске (на первой играл мастер Михаил Подгаец). В последнем туре «Спартак» встречался с «Трудом». Мне предстояло сразиться белыми с мастером Геннадием Тимощенко, имевшим к тому моменту превос- ходнь л результат: 8 очков из 9-ти. Перед партией Тимощенко (очевидно, по настоянию руководителей своей команды) предложил мне «расписать» ничью. Я спросил у наших тренеров: они дали указание принять предложение лишь в случае, если одновременно будет зафиксирована ничья и на первой юношеской доске в партии Балашов - Подгаец. Я передал это Тимощенко, тот резонно ответил, что у Балашова своя голова на плечах, он не может за него решать. Сделка не состоялась. Всё, что ни делается, к лучшему: Подгаец обыграл Балашова, я тоже победил, сыграв одну из своих лучших позиционных партий, - ее можно найти в ШВМ-3, в главе «Логика позиционной борьбы».

По окончании соревнования ко мне подошел лидер «Спартака» Тигран Петросян, поздравил с хорошим выступлением и подарил изданный за рубежом сборник партий сильного турнира. Я был тронут его вниманием. Впоследствии мы долгие годы поддерживали очень хорошие отношения. Тигран Вартанович всегда по-доброму относился к молодым шахматистам, охотно «учил их уму-разуму», но, правда, лишь до того момента, пока они не вырастали и не превращались в его конкурентов.

 

Отборочный турнир

В начале 1967 года состоялся отборочный турнир к юношескому чемпионату мира. Состав был исключительно сильным: играли Карпов, Балашов, Ваганян и другие будущие звезды.

Победителем заслуженно стал мастер Андрей Лукин. Он серьезно готовился к мировому первенству в Иерусалиме и, уверен, претендовал бы там на победу. Но, увы, ему очень не повезло. В том году разразилась «шестидневная война», советские власти порвали отношения с Израилем и отказались послать туда нашего шахматиста.

Шахматы для Андрея на некоторое время отошли на второй план, он не получил возможности выполнить гроссмейстерский норматив и остался просто сильным мастером. Работал инженером, позднее все-таки переключился на шахматы. Четырежды побеждал в первенствах Ленинграда, стал превосходным тренером, подготовил таких звезд, как Петр Свидлер и Константин Сакаев. Мы с ним друзья еще с детства, хотя, к сожалению, редко видимся.

Я в отборе выступил неудачно, однако турнир не прошел даром, позволил сделать одно полезное для будущего наблюдение. Точнее, не сам турнир, а неудачная подготовка к нему.

Последовав советам, о которых был наслышан, я решил на природе набраться сил, позаниматься спортом. Купил путевку в подмосковный дом отдыха, каждый день ходил на лыжах. И, тем не менее, играл отвратительно.

Осмысливая случившееся, я понял, что сама по себе физическая подготовка для обретения хорошей формы недостаточна, если она скучна, неэмоциональна. В результате выработал для себя формулу: высокие физические нагрузки на высоком эмоциональном фоне. Без нагрузок нельзя, они создают объективную энергетическую базу, повышают выносливость и снижают утомляемость. Однако необходим запас не только физической, но и нервной энергии, нужна эмоциональная свежесть. А значит, надо избегать рутины и монотонности (и в спортивных, и в шахматных занятиях), сбор должен проходить живо, интересно, весело. Физические нагрузки желательно получать в игровой форме. Впоследствии, став тренером, я старался следовать этой формуле на всех сборах перед важными соревнованиями, и, как правило, такая подготовка приносила отличные плоды.

 

Спартакиада

Летом 1967 года я принял участие в большом тренировочном сборе команды Москвы перед Спартакиадой народов СССР. Так назывались комплексные (по многим видам спорта) командные первенства страны, проводимые не по клубному принципу, а среди союзных республик. Москва и Ленинград на таких первенствах всегда были представлены отдельными командами.

На юношеской доске за Москву должен был выступать Юра Балашов, а меня пригласили на сбор в качестве его дублера. Мы жили в одном номере, и Юра впечатлил меня своей организованностью и работоспособностью. Каждое утро он убегал к озеру, делал там интенсивную зарядку, плавал. Значительную часть дня Юра проводил, сидя по-турецки у себя на кровати и обрабатывая карточки с партиями. У него была абсолютная память, и он таким способом накапливал дебютную информацию.

Балашов родом с Урала, лишь совсем недавно он перебрался в столицу, поступив в институт физкультуры. Руководители шахматной федерации России добились где-то в верхах решения, чтобы Балашов выступал на предстоящей Спартакиаде не за Москву, а за них. В середине сбора к нам приехала Вера Николаевна Тихомирова с кем-то из помощников, они показали бумагу с решением и увезли Балашова. Так я превратился в полноправного члена команды, должен был играть рядом с Ботвинником, Смысловым и другими знаменитыми гроссмейстерами.

Ко мне сразу резко повысилось внимание. Михаил Моисеевич выразил желание познакомиться со мной, дать полезные советы. Он попросил показать одну из своих партий. Я выбрал недавнюю победу над Борей Гулько. Ботвинник меня всё время притормаживал:

- Помедленнее, помедленнее, куда вы спешите?

Потом Михаил Моисеевич расставил позицию и предложил подумать над ней.19

Позиция показалась знакомой, я и говорю:

- Кажется, это партия Таль - Антошин. Белые не нашли выигрывающую комбинацию, начинающуюся с l.Фf5+ g6 2.Фd7.

На самом деле, позиция в той партии была немного другая, а эту составили по ее мотивам. Здесь указанная комбинация не проходит, зато имеется другая, более эффектная, которая не проходила там.

1.Фf5+g62.Фf6! с неотразимой угрозой 3.Фg7+!! Л:g7 4.Кf6#.

Ботвинник не нашелся, что сказать: он имел в виду именно этот матовый вариант, а вот партию Таля не помнил. Поэтому он замял разговор, мы не стали углубляться в позицию, и ее решение я узнал намного позднее.

В завершение нашей встречи Ботвинник заявил, что моей сильной стороной, очевидно, является дебют, - тут он, как говорится, «попал пальцем в небо». А вот другая его оценка: что я играю слишком быстро, мало обдумываю ходы, была совершенно правильной. Ботвинник дал указание сыграть на сборе тренировочную партию с «антицейтнотной установкой наоборот»: чтобы я ни над одним ходом не думал меньше двух минут. В партнеры выделили гроссмейстера Владимира Либерзона, я играл черными. Выполняя установку, действовал аккуратно, переиграл соперника, получил эндшпиль с лишней пешкой и неплохими видами на успех. Тут Либерзон начал меня торопить: мол, чего думать, тут битая ничья. Мне стало неудобно перед взрослым человеком, гроссмейстером, я заторопился и выпустил шансы на победу. Впрочем, результат особого значения не имел, важнее было ощущение: если «не шлепать», подольше задумываться над ходами, то качество моей игры, наверное, улучшится. Увы, характера, чтобы следовать этой мудрой установке, у меня не хватало.

Выступил за команду я вполне пристойно, в полуфинале набрал «плюс один», в финальной стадии все партии завершил вничью. Поскольку большинство соперников в финале котировались выше меня, тренеры остались довольны результатом.

Исключительно насыщенным, содержательным выдался поединок с Балашовым в матче Москвы против России. События, связанные с дебютом, освещены в ШБЧ-2, в главе «По следам одной партии». Разбор трудной отложенной позиции обогатил мое понимание ладейных окончаний (в ШВМ-1, в главе «Ладья против пешек» приведен поучительный фрагмент из этого эндшпиля). Я анализировал допоздна; проснувшись рано утром, нашел «дыры» в своих вариантах и продолжил работу. Потом направился на утреннее доигрывание и добился ничьей.

Вскоре начинался матч с Ленинградом, где предстояло бороться против Лукина. Чувствовал я себя очень уставшим, поэтому, получив белыми по дебюту нормальную позицию, предложил ничью. Андрюша отказался. Потом он объяснил, что у него не было выбора: лидер их команды Виктор Корчной дал строгое указание никому на ничьи не соглашаться!

Я почувствовал, что засыпаю. Подошел к нашему тренеру Борису Давыдовичу Персицу и попросил что-нибудь тонизирующее. Через пару минут мне принесли чашечку с каким-то напитком. Я выпил, почувствовал себя лучше, сыграл нормальную напряженную партию, которая завершилась вничью. Потом спросил у Персица, что он мне дал? Тот ответил: ничего особенного, просто двойной кофе. В то время вкус кофе был мне незнаком, поэтому, наверно, «допинг» так хорошо подействовал.

В последнем туре встречался с Купрейчиком. Где-то сыграл неточно, и у меня стало похуже. Отложенная позиция, впрочем, оставалась ничейной. При доигрывании соперник сделал неожиданный ход. Я понимал, что момент ответственный, надо точно посчитать варианты. Продумал минут 15, и в этот момент ко мне подходит Купрейчик и предлагает ничью. Я, конечно, соглашаюсь. Тут ко мне обращается Михаил Моисеевич:

- Вы проигрывали?

Я отвечаю:

-     Нет, и не думал!

К этому моменту я уже успел рассчитать четкий вариант, ведущий к ничьей.

-    Что же вы, Борис Давыдович, сказали, что Дворецкий проигрывает? - спрашивает тогда Ботвинник у Персица.

-    А у него сильно покраснели уши, поэтому я решил, что дело плохо!

В тот момент в нашем матче с Белоруссией оставались неоконченными три встречи. У Ботвинника было получше против Болес- лавского, у меня похуже с Купрейчиком, в третьей партии сохранялось примерное равновесие. Три ничьи обеспечивали команде Москвы чемпионский титул, вот Борис Давыдович и подстраховался, предложил соперникам подписать мир во всех оставшихся партиях. Ботвинник был не очень доволен, что ему не дали возможности продолжить борьбу с Болеславским, но что поделаешь, интересы команды превыше всего.

Переход в МГУ

Я решил перейти из МАИ на отделение математических методов анализа экономики МГУ. Меня познакомили со старшим преподавателем физкультуры экономического факультета Николаем Николаевичем Шукленковым, и он взялся помочь.

Николай Николаевич был энтузиастом своего дела, при нем факультет стал самым спортивным в Университете. Много лет спустя, уже в 2000-е годы я побывал на своем факультете, побеседовал с деканом и его заместителем - они помнили Николая Николаевича, с большой теплотой отзывались о нем.

Если бы я шел на отделение политэкономии, никаких затруднений, наверно, не возникло бы. Но для перевода «на математику» требовалось согласие соответствующей кафедры. Предстояло продемонстрировать свои математические познания, пройдя собеседование. Меня направили на семинар к молодому преподавателю Саше Любкину. Он спрашивает:

- Вы не тот ли Дворецкий, про которого недавно писала «Шахматная Москва»?

Оказалось, он перворазрядник, играет за команду факультета. Но мне это не помогло: отвечал я на вопросы неважно и согласия на перевод не получил. Я не был на Любкина в обиде, поскольку понимал, что всё справедливо, сам виноват.

На следующий год, будучи уже студентом второго курса, я повторил попытку перехода. На этот раз собеседование проводил заместитель заведующего кафедрой Юрий Николаевич Черемных (он читал на первом и втором курсе лекции по матанализу - удивительно четкие и логичные, мне они очень нравились). Вполне возможно, что и на этот раз я бы провалился, но, на мое счастье, Черемных явно куда-то спешил и почти сразу же подписал требуемую бумажку.

После того, как вопрос был решен, меня пригласили декан факультета Михаил Васильевич Со- лодков и его заместитель Феликс Михайлович Волков. Я обратился к ним с нахальной просьбой: зачислить меня не на 2-й курс, как полагалось, а на первый. И они, вопреки правилам, пошли мне навстречу.

«Всё, что ни делается - к лучшему!» История моего перехода с потерей года в МГУ лишний раз подтвердила народную мудрость. И дело не только в том, что удалось быстро наверстать пропущенное (в чем существенно помогли превосходные конспекты одноклассника Гарика Попова, сразу поступившего в МГУ и теперь учившегося на курс старше). Одной из студенток группы, куда я попал, была Инна Фельдман, впоследствии ставшая моей женой. Оказалось, что мы закончили одну и ту же 444-ю школу, но она училась в другом классе и мы не были знакомы.

 

Занятия в Университете

Если в школе главным делом для меня были шахматы, то в Университете на первый план вышла учеба. Известный студенческий принцип: «сначала надо поработать на зачетку, потом зачетка будет работать на тебя» подтвердился и на моем примере. Получив на первых двух сессиях пятерки почти по всем предметам, я приобрел репутацию сильного студента. Поддерживать хорошую репутацию всё же легче, чем завоевать ее после неудачного старта: ведь, принимая решение в спорных случаях, многие экзаменаторы заглядывают в зачетную книжку, чтобы лучше понять, с кем имеют дело.

В шахматы я всё же иногда играл, и потому приходилось пропускать занятия. Если чувствовал, что из-за неподготовленности мало что пойму на лекции или семинаре, предпочитал на них не ходить и наверстывать упущенное дома. К счастью, большинство преподавателей, особенно с нашей кафедры математических методов, лояльно относились к такой практике, для них важен был реальный уровень познаний студента, а не «галочки» в журналах.

Вспоминаю, как сдавал экзамен профессору Давиду Борисовичу Юдину, автору (совместно с Е. Г. Гольдштейном) популярного учебника по линейному программированию. Смотрит он, как я решил задачу, и говорит:

-    Похоже, мои лекции вы не посещали.

-     Почему вы так думаете?

-    Мы там разбирали подобные задачи, и я предлагал совсем иной подход к их решению.

-    А что, мое решение неверно? - спрашиваю я.

-    Нет, ваше тоже правильно, - отвечает он и ставит мне пятерку.

Сложнее (пожалуй, даже не сложнее, а менее интересно) было на общественно-политических дисциплинах, где требовалось не столько понимание, сколько знание того, что написано в учебниках, знакомство с первоисточниками, соответствующая текущему моменту трактовка, и т.п. Впрочем, порой и тут возникали забавные ситуации. Однажды лектор сослался на утверждение известного академика-экономиста, которое тот подкрепил цитатой из Ленина. Я нашел соответствующий том «Собрания сочинений» и с удивлением обнаружил, что если продолжить цитируемый академиком текст, то станет ясно: на самом деле Ленин утверждает нечто диаметрально противоположное. Признать факт откровенной фальсификации со стороны крупного ученого лектор, естественно, не мог, но дать иное объяснение он тоже был не в состоянии, и предпочел как-то замять вопрос.

Порой мы ставили преподавателей в трудное положение, обращая их внимание на несоответствия между книжными текстами и реальностью. Так, на семинаре по «научному коммунизму» насмешливую реакцию вызвало утверждение о любительском характере советского спорта (в отличие от западного). В нашей группе все-таки имелись два спортсмена. Правда, меня действительно нельзя было отнести к профессионалам, но ими являлись многие гроссмейстеры, что я знал доподлинно. А вот второй наш спортсмен Саша Кабанов, один из сильнейших в стране ватерполистов, игрок, а впоследствии и тренер сборной команды СССР, был настоящим профессионалом. Возразить что-либо по существу живым свидетелям преподаватель не мог и лишь жалобным голосом просил нас согласиться всё же с официальной точкой зрения.

В нашем водном поло тогда соперничали две сильнейшие команды: МГУ (за которую, естественно, играл Кабанов) и ЦСКА. Совмещать огромные нагрузки в спорте с успешной учебой было почти невозможно, и, в конце концов, Саше пришлось покинуть Университет. И тут же за ним началась охота - его хотели призвать в армию и заставить играть за ЦСКА. Больше года Саша скрывался, почти не появлялся на квартире, где он жил вместе с женой - тоже студенткой нашей группы. Но, в конце концов, его все-таки изловили. Поначалу Саша отказался выступать за ко- манду-конкурента, но тогда его заслали служить куда-то на далекий север, создали невыносимые условия, и ему пришлось сдаться.

На 4-м курсе я готовил курсовую работу в Центральном экономико-математическом институте Академии наук под руководством заместителя директора института Анатолия Андреевича Модина. Шеф порекомендовал посетить Ленинскую библиотеку и ознакомиться с работами по моей теме (нормы управляемости) некоторых советских экономистов 20- 30-х годов. К моему немалому удивлению, авторитетом, которого экономисты активно цитировали, оказался... Наполеон Бонапарт. Я знал о разнообразных дарованиях французского императора (по превосходной монографии академика Е.В.Тарле «Наполеон»), но всё же не предполагал, что его интересы распространялись столь широко.

Модин остался очень доволен курсовой работой. У него же я делал и диплом, но об этом - чуть позже.

 

Московский мастер

Во время учебы в Университете играл я в шахматы нечасто и, в основном, довольно плохо.Марк Дворецкий. Студенческие годы

Осенью 1967 года, показав в чемпионате Москвы, проводимом по швейцарской системе, приличный результат: 9 очков из 13-ти, я впервые попал в финал первенства СССР. Впрочем, финал не был «настоящим» - ведь он тоже проходил по швейцарской системе, и мне там почти не приходилось скрещивать оружие с действительно сильными соперниками. Общий итог оказался скромным: 50 процентов очков.

Быховский дважды приглашал меня в турнир молодых мастеров, и оба я провалил. В те годы шутили, что есть четыре категории мастеров: сильные, средние, слабые и московские. Я, наверно, был ти-

личным московским мастером. У ребят из провинции, где жизнь гораздо более суровая, вырабатывался жесткий спортивный характер, умение бороться за доской на полную мощность и не раскисать при неудачах. Молодые московские шахматисты были, возможно, более образованными, больше читали и знали, но уступали сверстникам в бойцовских качествах. Мне недоставало уверенности в своих силах, спортивности, а, например, Боря Гулько, тоже не блиставший в те годы, наоборот, был оптимистичен сверх меры, ему не хватало практичности.

На новый, существенно более высокий уровень мне удалось перейти лишь по окончании Университета.

  

читать следующую главу